куплю диплом дешево
Авторы
Здесь Вы можете бесплатно скачать или прочитать он-лайн книгу "Выбор невесты" автора Эрнст Теодор Амадей Гофман

Скачать книгу "Выбор невесты" бесплатно

 

Эрнст   Теодор  Амадей   Гоффманн

 

« В Ы Б О Р     Н Е В Е С Т Ы »

История,  в  которой  происходит  много
совершенно  невероятных  событий
1819

ГЛАВА   ПЕРВАЯ,
повествующая о невестах, свадьбах,
правителях канцелярии, турнирах,
процессах ведьм, колдунах и прочих
занимательных предметах

В ночь под осеннее равноденствие правитель канцелярии Тусман возвращался домой на Шпандауэрштрассе из кофейни, где он каждый вечер неукоснительно просиживал часок-другой. Во всех своих действиях правитель канцелярии соблюдал педантическую точность. У него вошло в привычку снимать сюртук и сапоги за то время, пока часы на колокольнях церквей Пресвятой Девы Марии и Святого Николая  били одиннадцать, так чтобы с последним ударом успеть влезть в просторные туфли и натянуть на уши ночной колпак.
Время уже приближалось к урочному часу, и Тусман, дабы и на сей раз не изменить своим привычкам, поспешал быстрым шагом (можно даже сказать, почти бегом) свернуть с Кёнигсштрассе на Шпандауэрштрассе, но вдруг остановился как вкопанный, услышав поблизости какой-то необычный стук.
При ярком свете фонарей он увидел под башней старой ратуши закутанного в тёмный плащ высокого сухощавого человека, который изо всех сил колотил в запертую на замок дверь лавки, принадлежащей купцу Варнацу, как известно, торгующему скобяным и прочим железным товаром. Не достучавшись, он отошёл, тяжело вздохнул и посмотрел вверх на покосившиеся окна старой башни.
— Вы, государь мой, вероятно, ошиблись дверью, — учтиво обратился к нему г-н Тусман. — Там, в башне, нет ни единой живой души и даже ни единого живого существа, ежели не считать крыс, мышей и нескольких сов. В случае, если вам желательно приобрести что-нибудь из тех превосходных железных или скобяных товаров, коими торгует господин Варнац, то придётся уж вам потрудиться и завтра опять наведаться сюда.
— Уважаемый господин Тусман...
— Правитель канцелярии, и уже не первый год, — невольно перебил незнакомца Тусман, хоть он и был несколько озадачен тем обстоятельством, что незнакомец его знает. Но тот не обратил на его слова ни малейшего внимания и снова сказал:
— Уважаемый господин Тусман, вы изволите ошибаться касательно моих намерений. Мне ни скобяных, ни прочих товаров не требуется, да и к господину Варнацу у меня никакого дела нет. Сегодня ночь под осеннее равноденствие, вот я и хочу увидеть невесту. Её слуха уже коснулись мои томные вздохи и нетерпеливый стук, и сейчас она появится в окне.
Глухой голос, каким были сказаны эти слова, звучал торжественно, даже таинственно, и у правителя канцелярии побежали по спине мурашки. С колокольни церкви Пресвятой Девы Марии прозвучал первый удар, в то же мгновение что-то зазвенело и зашуршало и в окне на башне появилась женская фигура. Когда свет от фонарей упал на её лицо, Тусман жалобно простонал: «Боже праведный, силы небесные, да что же это такое!»
С последним ударом, то есть в ту самую минуту, когда Тусману полагалось бы натягивать ночной колпак, видение исчезло.
Чудесное явление совсем вывело из равновесия правителя канцелярии. Он вздыхал, стонал и лепетал, не сводя глаз с окна: «Тусман, Тусман, правитель канцелярии, опомнись! Приди в себя, сердечный! Не дай дьяволу опутать тебя, душа моя!»
— Вы как будто потрясены тем, что увидели, любезный господин Тусман? — снова заговорил незнакомец. — Я просто хотел посмотреть на невесту, а вы как будто ещё что-то увидели?
— Очень, очень вас прошу, — пролепетал Тусман, — дозвольте мне именоваться, как то приличествует моему скромному званию: я правитель канцелярии, и к тому же в данную минуту весьма смущённый, можно сказать, совсем растерявшийся. Покорнейше об этом прошу, милостивый государь, хоть сам я и не величаю вас согласно вашему чину, но, поверьте, только потому, что пребываю в полнейшей неизвестности касательно вашей уважаемой особы; впрочем, я готов называть вас господином тайным советником, ибо в нашем добром городе Берлине их развелось такое множество, что, именуя кого угодно этим почтенным званием, не рискуешь попасть впросак. Прошу вас, господин тайный советник, не извольте дольше держать меня в неведении, какую это невесту вы намеревались лицезреть здесь в такой неурочный час!
— Странное у вас пристрастие к чинам и званиям, — сказал незнакомец, возвыся голос. — Ежели тайный советник тот, кто ведает разные тайны, да притом ещё способен подать хороший совет, то я, пожалуй, могу с полным правом так называться. Мне очень удивительно, как это человек, столь начитанный в древних книгах и редких рукописях, как вы, господин правитель канцелярии, не знает, что ежели кто-нибудь сведущий — понимаете! — сведущий — в одиннадцать часов в ночь под осеннее равноденствие постучит здесь внизу в дверь или хотя бы в стену башни, то наверху в окне появится девушка, которой ещё до весеннего равноденствия суждено стать счастливейшей невестой во всём Берлине.
— Господин тайный советник! — воскликнул Тусман, словно чем-то неожиданно обрадованный и восхищённый. — Глубокоуважаемый господин тайный советник, неужели это правда?
— Ну конечно, — ответил незнакомец. — Но чего это мы стоим здесь на улице? Вы уже пропустили привычный час отхода ко сну, так отправимся же прямёхонько в новое питейное заведение на Александерплац. Там, если на то будет ваша воля, я расскажу подробнее о невесте, а вы снова обретёте душевное равновесие, которое, ума не приложу почему, как будто совершенно утратили.
Господин Тусман был весьма умеренным человеком. Как уже упомянуто, единственным развлечением, которое он себе дозволял, было посидеть часок-другой вечером в кофейне, просматривая за кружкой доброго пива политические листки и газеты или же усердно штудируя принесённые с собою книги. Вина он почти не потреблял, разве только по воскресным дням после проповеди заходил в погребок и выпивал стакан малаги, закусывая сухариком. Ночные кутежи его пугали; поэтому тем более непонятно, как это он, не возразив ни слова, послушно пошёл за незнакомцем, который большими, гулко отдававшимися в ночи шагами поспешил на Александерплац.
В питейном доме за столиком сидел только один-единственный гость, перед которым стоял большой стакан, полный рейнского. Глубокие морщины на его лице свидетельствовали о преклонном возрасте. Взгляд у него был острый и колючий, а по длинной бороде можно было признать в нём еврея, оставшегося верным Закону и старым обычаям. Одет он был чрезвычайно старомодно, приблизительно так, как ходили в тысяча семьсот двадцатом году, и, верно, поэтому казался выходцем из давно минувшей эпохи.
Но ещё более необычен по своему облику был незнакомец, которого Тусман повстречал на улице.
Высокий, худой, но сильный, крепко сложенный и мускулистый человек, на вид лет сорока с лишним. Вероятно, прежде он был даже красив; большие глаза, с юношеским пылом сверкающие из-под густых чёрных бровей, высокий открытый лоб, орлиный нос, тонко очерченный рот, выступающий подбородок. Панталоны и сюртук были у него самого новейшего покроя, а воротник, плащ и берет соответствовали моде конца шестнадцатого столетия; однако не это выделяло его из сотни других людей: более всего поражал в незнакомце своеобразный взгляд, сверкавший словно из глубокой ночной тьмы, и глухой звук его голоса. Весь его облик, резко выделявший его среди современников, вселял странное, почти жуткое чувство во всякого, кто приближался к нему.
Незнакомец, как давнишнему приятелю, кивнул старику, сидевшему за столом.
— Ишь сколько времени прошло, пока нам опять довелось свидеться, — сказал он. — Всё ли вы в добром здравии?
— Как видите, жив, здоров, в нужную минуту на месте и, ежели на то пойдёт, спуску не дам!
— Ну, это мы ещё увидим, это мы ещё увидим, — громко смеясь, воскликнул незнакомец и заказал ожидавшему распоряжений слуге бутылку самого что ни на есть старого французского вина, какое имеется у них в погребе.
— Любезный и почтеннейший господин тайный советник!.. — робко протянул Тусман.
Но незнакомец быстро перебил его:
— Бросьте всякие чины, любезный господин Тусман. Я не тайный советник и не правитель канцелярии, а всего-навсего художник, имеющий дело с благородными металлами и драгоценными камнями, и звать меня Леонгард.
— А, так, значит, вы золотых дел мастер, ювелир, — пробормотал Тусман. Он подумал, что уже при первом взгляде на незнакомца в ярко освещённой зале должен был бы догадаться, что тот никак не может быть тайным советником, ибо носил плащ, воротник и берет старонемецкого фасона, кои у тайных советников не в ходу.
Леонгард с Тусманом подсели к старику, который встретил их кислой миной.
Леонгард усердно потчевал Тусмана, и после нескольких стаканов крепкого вина у того на бледных щеках выступил румянец; глядя в пространство и потягивая вино, он ухмылялся и добродушно посмеивался, словно воображение рисовало ему чрезвычайно приятные картины.
— Ну а теперь скажите мне без утайки, любезный господин Тусман, — начал Леонгард, — почему вы так странно вели себя, когда в окне на башне явилась невеста, и чем теперь переполнена ваша душа? Мы с вами, хотите верьте, хотите нет, давнишние друзья-приятели, а этого старичка вам стесняться нечего.
— Господи Боже мой, — воскликнул правитель канцелярии, — Господи Боже мой, уважаемый господин профессор, — позвольте мне так величать вас: ведь вы, как я полагаю, очень искусный мастер, а раз так, с полным правом могли бы занять должность профессора в академии художеств. Итак, уважаемый господин профессор, могу ли я молчать? Что на сердце, то и на языке! Знайте же. Я, как говорят, нахожусь на жениховском положении и подумываю к весеннему равноденствию обзавестись счастливой жёнушкой. Ну как же было не затрепетать всеми жилочками, когда вы, уважаемый господин профессор, соблаговолили показать мне счастливую невесту.
— Как, вы задумали жениться? — скрипучим хриплым голосом прервал Тусмана старик. — В ваши-то годы, да ещё при такой образине, совсем как у павиана!
Тусман так обомлел от неслыханной грубости старого еврея, что не мог произнести ни слова.
— Не сердитесь на старика за резкое слово, дорогой господин Тусман, — сказал Леонгард. — Он не хотел вас обидеть, как то могло показаться. Откровенно говоря, мне тоже думается, что вы несколько поздновато решили вступить в брак, ведь, на мой взгляд, вам должно быть под пятьдесят.
— Девятого октября, в день Святого Дионисия, мне исполняется сорок восемь лет, — видимо задетый за живое, перебил его Тусман.
— Хорошо, будь по-вашему, — согласился Леонгард. — Но тут играет роль не только возраст. До сих пор вы вели скромную, уединённую холостяцкую жизнь. Вам не приходилось иметь дело с женским полом, вы можете оказаться в беспомощном, в отчаянном положении.
— Почему в беспомощном, почему в отчаянном положении? — перебил Тусман золотых дел мастера. — Вы, любезный господин профессор, верно, считаете меня очень уж легкомысленным и неразумным, ежели полагаете, будто я способен действовать вслепую, необдуманно и безрассудно. Каждый свой шаг я здраво взвешиваю и всесторонне обсуждаю; поверьте, почувствовав, что я действительно уязвлён стрелой шаловливого бога любви, которого в древности именовали Купидоном, я сосредоточил все мои помыслы на одном: как подобающим образом приготовиться к своему новому положению? Неужели тот, кому предстоит трудный экзамен, не постарается тщательно изучить весь курс наук, из которых его будут спрашивать? Так вот, уважаемый господин профессор, мой брак — экзамен, к которому я подобающим образом готовлюсь, надеясь с честью выдержать испытание. Вот взгляните, государь мой, вот книжица, с коей я не расстаюсь с той минуты, как задумал полюбить и жениться, неустанно её штудируя, — вот взгляните — и убедитесь, что я приступаю к делу основательно и рассудительно и ни в коем случае не проявлю неопытности, хотя, не скрою, до сего дня с женским полом иметь дело мне не приходилось.
С этими словами правитель канцелярии вытащил из кармана небольшую книжку, переплетённую в пергамент, и раскрыл её на заглавном листе, на котором значилось:
«Краткое руководство, как политичностью, умом и рассудительным поведением во всяком обществе принести пользу себе и другим. Переведено с латинского сочинения господина Томазиуса  и весьма необходимо всем, кто почитает себя умным или хочет набраться ума, коим оно принесёт немаловажную пользу. С приложением подробного оглавления. Франкфурт и Лейпциг. Издано у книгопродавца «Иоганн Гроссен и сыновья», 1710».
— Заметьте, — сказал Тусман со сладкой улыбочкой, — заметьте, что наш уважаемый автор ясно говорит в параграфе шестом главы седьмой, трактующей исключительно о браке и мудрости отца семейства:
«Прежде всего мой совет: не спешите. Жениться в зрелые годы куда разумнее, ибо тогда человек уже умудрён опытом. Только развязные и коварные люди вступают в ранний брак, растрачивая тем самым свои физические и душевные силы. Мужчина в зрелых годах, конечно, не юноша, но молодость кончается только вместе с зрелыми годами».
А что касается особы, намеченной в избранницы любви и в супруги, то об этом превосходный Томазиус говорит в параграфе девятом:
«Во всём соблюдай золотую середину. Мой совет: не останавливать свой выбор ни на красавице, ни на некрасивой, ни на богатой, ни на бедной, ни на знатной, ни на худородной; выбирай себе ровню по рождению, и относительно всех прочих качеств тоже предпочтительно придерживаться золотой середины».
Так я и поступил и, опять же следуя совету господина Томазиуса, изложенному в параграфе семнадцатом, с избранной мною приятной особой вступал в беседу не единожды, памятуя, что всякого легко провести, скрыв недостатки и прикинувшись добродетельной, а при частых беседах полное притворство невозможно.
— Но, любезный господин Тусман, — возразил золотых дел мастер, — мне сдаётся, что именно для обхождения или, как вы изволили выразиться, для бесед с дамами необходимы опыт и навык, иначе тебя обведут вокруг пальца.
— И тут меня выручает несравненный Томазиус, — ответил Тусман, — изрядно научая, как вести разумную и любезную беседу и как вставить к месту приятную шутку, особливо когда беседуешь с дамами. Однако шутливыми речами, говорит автор в главе пятой, пользоваться следует умеренно, как повару солью, а острыми словечками — как ружьём, не обращая их против других, а применяя для самозащиты, наподобие того как ёж пускает в ход свои иглы. И притом разумному человеку не так за словами, сколько за выражением лица следить надлежит, ибо то, что частенько утаивают речи, выдаёт лицо, и зарождению симпатии либо антипатии поведение, а не слова, споспешествует.
— Я вижу, к вам никак не подступишься, — у вас на всё есть ответы и отговорки. Готов побиться об заклад, что обходительностью вы вполне завоевали любовь вашей избранницы.
— Памятуя совет Томазиуса, я усердствую, — сказал Тусман, — потому что почтительное, любезное обхождение и услужливость — естественное проявление любви, а кроме того, естественный способ возбудить взаимность, совершенно так же, как зевотой можно заразить целое общество. Впрочем, я не захожу слишком далеко и не преувеличиваю, не забывая, как тому учит Томазиус, что женщины не ангелы и не дьяволы, а обычные люди и как по телесным, так и по душевным своим свойствам по сравнению с нами создания слабые, чем и отличествуют от мужского пола.
— Напасти на вас нет! — в сердцах крикнул старик. — Без умолку тут всякую чушь несёте, всё удовольствие мне отравили, а я-то собирался насладиться отдыхом после дневных трудов.
— Молчать, старый! — прикрикнул на него золотых дел мастер. — Будьте довольны, что мы терпим ваше присутствие; такого грубияна давно бы пора вон вытолкать. Не обращайте внимания на старика, дражайший господин Тусман, и не смущайтесь. Вы привержены к старине, любите Томазиуса; а я иду ещё дальше в глубь веков и ценю только ту эпоху, к которой, как вы должны были заметить, частично принадлежит мой наряд. Да, нынче уже не те времена, и чудеса в старой башне, свидетелем которых вы были сегодня, наследие той поры.
— Что вы хотите сказать, дражайший господин профессор? — спросил Тусман.
— Ну, видите ли, в ту пору в ратуше часто справлялись весёлые свадьбы, — продолжал золотых дел мастер. — А те свадьбы не чета нынешним. Да, тогда счастливые невесты частенько выглядывали из окон, и нельзя не назвать приятным фантомом воздушное видение, которое из далёкого прошлого вещает о том, чему суждено свершиться в наши дни. Вообще должен сказать, что в ту пору наш Берлин был куда веселей и оживлённее, а теперь всё делается по одному образцу, и среди такой скуки люди находят удовольствие даже в том, что скучают. Тогда задавались пиры, такие пиры, что теперь и не снятся. Вспомнить хотя бы торжественный и пышный приём, оказанный жителями Кёльна в тысяча пятьсот восемьдесят первом году в воскресенье на Крестопоклонной неделе курфюрсту Августу Саксонскому с супругой и сыном Христианом, когда навстречу им выехало верхами около ста дворян. А бюргеры обоих городов — Берлина и Кёльна, включая и шпандауских, в полном вооружении выстроились шпалерами от Кёпеникских ворот до самого замка. На следующий день состоялись пышные конные ристалища, в которых приняли участие многие рыцари во главе с курфюрстом Саксонским и графом Иостом Барбийским в золотых одеяниях и золотых высоких шлемах; оплечья, налокотники и наколенники изображали золотые львиные головы, а ноги и руки, облачённые в шёлк телесного цвета, казались обнажёнными, как у языческих воинов на наших картинах. В золочёном ноевом ковчеге были спрятаны певцы и музыканты, а наверху поместили одетого в телесного цвета шёлк маленького мальчика с крылышками, колчаном, луком и повязкой на глазах, как изображают Купидона. Два других мальчика в пышных одеяниях из белых страусовых перьев, с позолоченными глазами и клювами изображали голубков и везли ковчег, из которого каждый раз, как курфюрст пускал коня и попадал в цель, раздавалась музыка. Затем из ковчега выпустили нескольких голубей; один из них сел на высокую соболью шапку нашего всемилостивейшего повелителя курфюрста, захлопал крыльями и пропел итальянскую арию весьма приятно и куда лучше, чем семьдесят лет спустя её певал наш придворный певец Бернгард Пасквино Гроссо из Мантуи, но всё же не так очаровательно, как в наши дни поют оперные певицы, кои, надо сознаться, исполняют свои арии в гораздо более удобном положении, чем тот голубок. Затем был пеший турнир, на котором курфюрст Саксонский и граф Барбийский появились в ладье, задрапированной жёлтыми и чёрными полотнищами, с парусом из золотой тафты. Позади курфюрста сидел тот самый мальчик, что накануне изображал Купидона. Теперь он был с длинной седой бородой, в пёстром балахоне и в остроконечной чёрно-жёлтой шляпе. А вокруг ладьи плясали и прыгали многие благородные господа с рыбьими хвостами и головами, переряженные в лососей, сельдей и прочий весёлый рыбий народ, что представляло весьма приятное зрелище. Вечером в десятом часу жгли сопровождавшийся немолчной пальбой великолепный фейерверк в виде четырёхугольной крепости с ландскнехтами; солдаты непрестанно палили, кололи, рубили, потешая народ своим дурачеством; с треском и блеском взлетали в небо до тысячи ракет — огненные кони, люди, редкостные птицы и всякие звери. Фейерверк продолжался не менее двух часов.
Во время рассказа золотых дел мастера правитель канцелярии проявлял все знаки живейшего интереса и полного удовольствия. Он поддакивал тоненьким голоском: «Ишь ты... да... вот это так», ухмылялся, потирал руки, ёрзал на стуле и пропускал рюмку за рюмкой.
— Многоуважаемый господин профессор! — воскликнул он наконец фальцетом, что было у него признаком величайшей радости, — многоуважаемый и дорогой господин профессор, вы так живо рассказываете, что можно подумать, будто вы собственными глазами видали всё это великолепие.
— Ну а почему бы мне не видеть этого собственными, глазами?
Тусман, не уразумев смысла этих странных слов, уже хоте попросить разъяснения, но тут к ювелиру обратился ворчливы старик:
— Смотрите не забудьте самые пышные празднества которыми радовали берлинцев в те лучшие времена, что вы так превозносите. Тогда на площади Нового рынка дымились костры и лилась кровь ни в чём не повинных жертв, которые под ужаснейшей пыткой признавались во всём, что только могли изобрести глупость и изуверство!
— Вы, милостивый государь, вероятно, разумеете постыдные процессы ведьм и колдунов, которые бывали в старину, — вмешался в разговор господин Тусман. — Да, это, конечно, большое зло, но наш просвещённый век положил ему конец.
Ювелир бросал странные взгляды то на старика, то на Тусмана и наконец с таинственной усмешкой спросил последнего:
— Слыхали вы историю, случившуюся в тысяча пятьсот семьдесят втором году с евреем Липпольдом, чеканщиком монет?
Не успел Тусман ответить, как золотых дел мастер уже снова заговорил:
— Еврея Липпольда обвинили в подлом мошенничестве и гнусном плутовстве, хотя он пользовался доверием курфюрста, был поставлен во главе всего монетного дела и, когда случалась нужда в деньгах, выручал крупными суммами. То ли он сумел оправдаться, то ли он располагал иными средствами обелить себя в глазах курфюрста, или же, как тогда выражались, дал умыться с серебра тем, к кому государь приклонял слух, словом, Липпольда за отсутствием вины собирались отпустить; надзор за его домиком на Штралауэрштрассе был поручен бюргерам. Тут случилось ему повздорить с женой, и в сердцах она крикнула: «Ты бы уже давно был покойником, ежели бы наш всемилостивейший курфюрст знал, какой ты подлый плут и для каких мошеннических проделок прибегаешь к колдовской книге!» Эти слова донесли курфюрсту, и тот повелел тщательно обыскать дом Липпольда на предмет колдовской книги, которую в конце концов и нашли, и, прочитав её, люди сведущие уразумели все его плутни. При помощи чёрной магии Липпольд собирался околдовать курфюрста и завладеть его землёй, и только благодаря своему благочестию курфюрст спасся от дьявольских козней. Липпольда казнили на Новом рынке, но в ту минуту, когда пламя поглотило его вместе с колдовской книгой, из-под помоста вылезла большущая мышь и бросилась в огонь. Многие люди сочли эту мышь за нечистого, помогавшего Липпольду в его колдовских делах.
Во время рассказа золотых дел мастера старик опёрся локтями о стол и, закрыв лицо руками, стенал и вздыхал, словно от невыносимой муки.
А господин Тусман, наоборот, казалось, не очень-то вникал в слова ювелира. Он был чрезвычайно весел и занят совсем иными мыслями. Когда золотых дел мастер окончил рассказ, он спросил сюсюкающим голоском, сладко ухмыляясь:
— Скажите же мне, дражайший и почтеннейший господин профессор, так там в окне на башне старой ратуши действительно была девица Альбертина Фосвинкель, это она глядела сверху на нас своими пленительными очами?
— Что! — завопил золотых дел мастер. — При чём тут Альбертина Фосвинкель?
— Господи Боже мой, она ведь и есть та очаровательная особа, которую я решил полюбить и взять в супруги, — пролепетал в смущении Тусман.
— Сударь, — набросился на него золотых дел мастер, побрагровев и гневно сверкая глазами, — сударь, в вас, должно быть, вселился бес, либо вы окончательно спятили! Вы хотите взять в супруги юную красавицу Альбертину Фосвинкель? Вы, несчастный старый педант! Да вы со всей вашей школярской премудростью и почерпнутым у Томазиуса политичным обхождением не видите дальше своего носа! Вы эти мысли бросьте, не то смотрите, как бы ещё сегодняшней ночью вам не свернуть себе шею.
Правитель канцелярии был смирный, миролюбивый, скажем больше, робкий человек, он никому не мог сказать резкого слова, даже если его заденут. Но речь золотых дел мастера показалась ему, верно, уж очень обидной, да к тому же ещё он выпил крепкого вина больше обычного; поэтому он обозлился, как ни разу в жизни, вскочил со стула и взвизгнул:
— Не знаю, что и думать о вас, неизвестный мне господин золотых дел мастер, кто дал вам право так со мной разговаривать? Сдаётся мне, что вы морочите меня всякими глупыми фокусами, а сами задумали полюбить девицу Альбертину Фосвинкель, вы сняли её портрет на стекло и с помощью волшебного фонаря, под полой вашего плаща спрятанного, показали мне у ратуши изображение сей приятной особы! Я, сударь мой, тоже в таких делах сведущ, и не по адресу вы обращаетесь, ежели полагаете запугать меня вашими фокусами и грубиянством!
— Берегитесь, берегитесь, Тусман, — спокойно и с какой-то странной усмешкой остановил его золотых дел мастер, — вы сейчас имеете дело с мудрёными людьми.
И в то же мгновение вместо золотых дел мастера на господина Тусмана глянула, скаля зубы, мерзкая лисья морда, и, охваченный беспредельным страхом, Тусман повалился на стул.
Старика, казалось, ни капли не удивило превращение золотых дел мастера, наоборот, он вдруг повеселел и, смеясь, воскликнул:
— Ишь ты, как распотешил, только этакими фокусами не прокормишься, я знаю почище и могу проделать штучки, тебе, Леонгард, недоступные.
— Ну, покажи нам своё умение, — сказал золотых дел мастер, снова принявший человеческий облик и спокойно севший за стол, — покажи!
Старик достал из кармана большую чёрную редьку, тщательно очистил её ножичком, который вытащил из того же кармана, и, нарезав тоненькими ломтиками, разложил на столе.
Затем он принялся колотить кулаком по ломтикам редьки, и оттуда при каждом ударе со звоном выскакивала новенькая блестящая золотая монета, которую он тут же подхватывал и бросал ювелиру. Но как только тот ловил монету, она с треском рассыпалась на тысячу искр. Старика это, как видно, злило, всё быстрей и крепче ударял он по ломтикам редьки, и всё с большим треском рассыпались они в руках золотых дел мастера.
Правитель канцелярии совсем растерялся, онемел от ужаса и страха и чуть не лишился сознания; наконец он собрался с духом и пролепетал дрожащим голосом:
— С вашего разрешения, почтенные господа, я лучше уйду. — С этими словами он поспешно выскочил на улицу, схватив в охапку шляпу и трость.
Вслед ему донёсся громкий хохот таинственных незнакомцев, от которого у него кровь застыла в жилах.

ГЛАВА   ВТОРАЯ,
повествующая о том, как сигара, которая никак
не загоралась, привела к объяснению в любви,
хотя влюбленные уже до того стукнулись лбами

Молодой художник Эдмунд Лезен познакомился со старым чудаком золотых дел мастером Леонгардом несколько менее странным образом.
В уединённом уголке Тиргартена Эдмунд рисовал с натуры купу деревьев; тут-то к нему и подошёл Леонгард и бесцеремонно заглянул через его плечо в этюдник. Эдмунд, не прерывая работы, продолжал усердно рисовать до тех пор, пока золотых дел мастер не заметил:
— Да это же, юноша, необыкновенный рисунок, ведь у вас получаются не деревья, у вас получается что-то совсем иное!
— Вы что-нибудь заметили, сударь? — спросил Эдмунд с сияющим лицом.
— Да, по-моему, из сочных листов выглядывают, сменяя друг друга, всякие образы, то гении, то редкостные звери, то девушки, то цветы. Однако всё в целом представляется нам купой деревьев, сквозь которую просвечивают чарующие лучи вечернего солнца.
— Слушайте, сударь, — воскликнул Эдмунд, — или вы обладаете особым даром проникновения, можно сказать, видите всё насквозь, или же мне посчастливилось передать в рисунке моё самое сокровенное. Разве, когда вы на лоне природы всецело отдались страстному чувству, разве вам не кажется тогда, что из кустов и деревьев ласково глядят на вас всякие причудливые образы, разве с вами так не бывает? Это как раз и хотел я наглядно изобразить в моём рисунке, и, как видно, это мне удалось.
— Понимаю, — несколько холодно и сухо отозвался Леонгард. — Вы хотели отдохнуть, отрешиться от академических занятий пейзажем и почерпнуть радость и силы, отдавшись приятной игре воображения.
— Ни в коем случае, сударь! — возразил Эдмунд. — Именно так рисовать с натуры я считаю для себя самым полезным и лучшим учением. В таких этюдах я привношу в пейзаж истинно поэтическое, фантастику. Пейзажист, так же как и художник исторический, должен быть поэтом, иначе он навсегда останется ремесленником.
— Силы небесные! — воскликнул Леонгард. — И вы тоже, дорогой Эдмунд Лезен...
— Как, разве вы меня знаете, сударь? — перебил Эдмунд золотых дел мастера.
— А почему бы мне вас не знать? — возразил Леонгард. — Я впервые удостоился знакомства с вами в такую минуту, о которой у вас, вероятно, не сохранилось отчётливого воспоминания, — а именно при вашем рождении. Принимая во внимание, сколь мало вы были осведомлены в ту пору в светском обхождении, вы вели себя весьма благопристойно и рассудительно, не доставили вашей матушке особых хлопот и тут же громко и радостно закричали, настойчиво просясь на Божий свет, в чём вам согласно моему совету не следовало отказывать, тем более что, по мнению современных врачей, детям это не вредит, а, наоборот, благотворно влияет на их рассудок и физическое развитие. Ваш папаша был так счастлив, что прыгал по комнате на одной ножке и пел из «Волшебной флейты»: «Коль жаждет так любви мужчина, в нём, верно, добрая душа...» и т.д. Затем он положил мне на руки вашу маленькую особу и попросил составить гороскоп, что я и сделал. В дальнейшем я не раз бывал в вашем отчем доме, и вы охотно лакомились изюмом и миндалём, которые я вам приносил. Потом я отправился в путешествия; вам тогда было лет шесть или восемь. Приехав в Берлин, я увидел вас и с удовольствием узнал, что ваш отец послал вас из Мюнхеберга сюда для обучения благородному искусству живописи, ибо в Мюнхеберге, бедном коллекциями картин, мрамора, бронзы, гемм и прочих сокровищ искусства, это затруднительно. Ваш почтенный родной город не может тягаться с Римом, Флоренцией или Дрезденом, от которых в дальнейшем, возможно, не отстанет Берлин, ежели из Тибра выудят и переправят сюда новёхонькие произведения античного искусства.
— Господи Боже мой! — воскликнул Эдмунд. — Теперь во мне ожили воспоминания раннего детства. Вы господин Леонгард?
— Разумеется, я зовусь Леонгардом, а не как-нибудь по-иному, — ответил золотых дел мастер. — Однако меня удивляет, что вы помните меня с таких давних времён.
— И всё же это так, — подтвердил Эдмунд. — Я помню свою радость всякий раз, как вы приходили к нам в дом, потому что вы приносили мне сласти и вообще много со мной возились; и всё же я всегда испытывал какое-то робкое благоговение, известное стеснение и страх, от которых не мог отделаться даже после вашего ухода. Но воспоминание о вас сохранилось живым в моём сердце главным образом благодаря рассказам отца. Он гордился вашей дружбой, так как вы необыкновенно искусно вызволяли его при всяких досадных случайностях из затруднительных положений, в которые нередко попадаешь в жизни. Но с особым воодушевлением рассказывал он о том, как глубоко вы проникли в оккультные науки и даже приобрели власть над стихиями, а иногда — не посетуйте на мои слова — он ясно давал понять, что, если смотреть здраво, вы, в конце концов, не кто иной, как Агасфер, Вечный жид!
— А почему не Гамельнский крысолов , не «Старик Везде-Нигде» , или Петерменхен  — дух домашнего очага, или, может быть, какой другой кобольд? — перебил юношу золотых дел мастер. — Но хорошо, допустим, я не собираюсь отрицать, что нахожусь в совершенно особых обстоятельствах, о которых не должен рассказывать, чтобы не навлечь на себя напастей. Вашему папаше я действительно сделал много добра при помощи моих тайных знаний; особенно обрадовал его гороскоп, который я составил при вашем рождении.
— Ну, что касается гороскопа, тут особенно радоваться нечему, — сказал Эдмунд, залившись краской. — Отец не раз повторял мне, что, согласно вашему прорицанию, из меня выйдет великий человек, либо великий художник, либо великий глупец. Во всяком случае, вашему прорицанию я обязан тем, что отец не воспротивился моему влечению к искусству; может быть, ваше предсказание сбудется, как вы думаете?
— О, разумеется, сбудется, — ответил золотых дел мастер весьма холодно и спокойно, — в этом можно не сомневаться, ведь сейчас вы как раз на правильном пути, чтобы стать великим глупцом.
— Как, сударь! — воскликнул ошеломлённый Эдмунд. — Как, сударь, вы говорите мне это прямо в лицо? Вы...
— Всецело в твоей власти, — перебил его золотых дел мастер, — уклониться от неприятной альтернативы, предсказанной моим гороскопом, и сделаться настоящим художником. Твои рисунки и наброски говорят о богатой, живой фантазии, о силе и выразительности, о смелой и искусной передаче; на таком фундаменте можно построить прочное здание. Откажись от всякой модной эксцентричности и всецело отдайся серьёзным занятиям. Я хвалю твоё стремление к благородству и простоте старых немецких мастеров, но и здесь надо тщательно избегать тех подводных камней, на которых многие уже потерпели крушение. Только при глубине чувства, при душевной силе, которые способны противостоять убожеству современного искусства, можно понять истинный дух старых немецких мастеров, проникнуться настроением их картин. Только тогда загорится в сокровенных тайниках души искра подлинного вдохновения и будут созданы не слепые подражания, а произведения, достойные лучшего века. Но теперешний молодой художник уверен, будто пишет в манере старых прославленных немецких мастеров, ежели ему удалось намалевать картину на библейскую тему с неверной перспективой, с худосочными фигурами, удлинёнными лицами, негнущимися, какими-то деревянными складками одежды. Таких безмозглых подражателей  можно сравнить с деревенским парнем, который в церкви, во время чтения молитвы Господней, стоит уткнув нос в шляпу и делает вид, что, хоть он и не знает наизусть саму Молитву, однако напев её ему знаком.
Золотых дел мастер ещё долго вразумительно и красноречиво говорил о благородном искусстве живописи и преподал изучающему это искусство Эдмунду много мудрых и превосходных советов, так что тот под конец спросил, как мог Леонгард приобрести такие познания, не будучи художником, и почему он пребывает в безвестности, не домогаясь влияния на судьбы искусства.
— Я уже говорил тебе, что мой взгляд, мои суждения обострены благодаря долгому, действительно необыкновенно долгому опыту, — ответил Леонгард очень ласково и серьёзно. — Что же касается безвестности, то я боюсь нарушить спокойствие моей берлинской жизни, ибо отлично сознаю: где бы я ни появился, всюду я произвожу несколько странное впечатление, что объясняется не только моим душевным складом, но и присущей мне некой внутренней силой. Кроме того, я всегда помню об одном человеке, которого в известном смысле можно бы назвать моим прародителем и с которым я так сроднился телом и духом, что часто в странном мечтании воображаю, будто он — это я. Я имею в виду швейцарца Леонгарда Турнхейзера из Турма , который в тысяча пятьсот восемьдесят втором году жил здесь, в Берлине, при дворе курфюрста Иоганна Георга. В ту пору, как тебе известно, каждый химик слыл за алхимика, а каждый астроном — за астролога, и, возможно, Турнхейзер тоже прослыл таковым. Одно достоверно известно: Турнхейзер творил необыкновенные дела, а кроме того, проявил себя как сведущий лекарь. Но у него был один недостаток: он хотел, чтобы всюду прослышали о его учёности, вмешивался во всё, всем старался помочь словом и делом и этим навлёк на себя ненависть и зависть совершенно так же, как наживают себе врагов богачи, кичащиеся своим богатством, пусть даже нажитым честным путём. Вот тут-то курфюрсту и донесли, будто Турнхейзер умеет делать золото, но Турнхейзер то ли потому, что действительно не умел, то ли по каким другим причинам упорно отказывался производить опыты. Тогда пришли турнхейзеровские враги и сказали курфюрсту: «Теперь вы видите, какой это бесстыдный лукавец? Хвастается познаниями, которых у него нет, дурачит народ колдовскими фокусами и занимается всякими жидовскими проделками, во искупление чего его следует предать позорной казни, как еврея Липпольда». Турнхейзер действительно был золотых дел мастером, это стало известно, но никто уже не верил в его познания, хотя они были достаточно доказаны. Утверждали даже, будто он не сам сочинял глубокомысленные трактаты и важные прорицания, а заказывал их за деньги другим. Короче говоря, ненависть, зависть и хула довели его до того, что он, дабы избежать участи еврея Липпольда, тайком покинул Берлин и Бранденбургскую марку. Тогда враги завопили, что он предался папской клике, но это неправда. Он отправился в Саксонию и продолжал заниматься ювелирным ремеслом, не отказавшись, однако, от науки.
Эдмунд чувствовал странное влечение к старому золотых дел мастеру, а тот в награду за почтительность и доверие, которые молодой художник ему выказывал, помогал ему в занятиях живописью своей строгой, но весьма поучительной критикой, больше того, он открыл ему утраченные секреты, как изготовлять и смешивать краски, которыми располагали старые мастера, что очень помогло молодому художнику.
Так между Эдмундом и стариком Леонгардом установились отношения как между подающим надежды любимым учеником и отечески к нему расположенным наставником и другом.
Вскоре случилось, что в погожий летний вечер у господина коммерции советника Мельхиора Фосвинкеля, сидевшего в Тиргартене в «Придворном охотнике», не загоралась ни одна из принесённых сигар. Видно, они были слишком туго свёрнуты. С каждой сигарой раздражаясь всё больше, бросал он одну за другой на пол, а под конец воскликнул:
— Господи Боже мой, неужели я только ради того с превеликим трудом и немалыми издержками выписывал сигары прямо из Гамбурга, чтобы эти пакостницы испортили мне всё удовольствие! Могу ли я теперь разумно наслаждаться прекрасной природой и вести полезные беседы? Это же возмутительно!
Слова его были в известной мере обращены к Эдмунду Лезену, который стоял тут же, весело дымя сигарой.
Эдмунд, хотя он и не был знаком с коммерции советником, сейчас же вытащил полный портсигар и любезно протянул его впавшему в уныние господину Фосвинкелю, прося его не чиниться и закурить, ибо за качество сигар он ручается, хотя и не выписывал их прямо из Гамбурга, а купил в лавочке на Фридрихштрассе.
Коммерции советник, просияв от удовольствия, взял сигару со словами: «Покорнейше благодарю», — и, когда из тотчас же загоревшейся от фидибуса табачной трубочки (так пуристам угодно было окрестить сигару ) поднялось тонкое светло-серое облачко, господин Фосвинкель воскликнул в полном восторге:
— Ах, сударь, вы действительно вывели меня из ужасного затруднения. Премного вам обязан, пожалуй, у меня хватит наглости, докурив эту сигару, попросить у вас другую.
Эдмунд уверил коммерции советника, что тот может располагать его портсигаром, и они расстались.
Уже смеркалось, когда Эдмунд, обдумывая композицию картины, а потому в рассеянности не замечая пёстрого общества, пробирался между столиками и стульями, чтобы выйти на воздух, как вдруг перед ним снова очутился коммерции советник, вежливо спросивший, не желает ли он присесть к их столику. Эдмунд уже хотел отклонить приглашение, потому что стремился на волю, в лес, но тут его взгляд упал на девушку — воплощение юности, очарования и грации, — сидевшую за тем столиком, из-за которого встал коммерции советник.
— Моя дочь Альбертина, — отрекомендовал её коммерции советник Эдмунду, который как зачарованный смотрел на девушку и чуть не позабыл ей поклониться. Он с первого же взгляда признал в ней ту изысканно одетую красавицу, которую видел на прошлогодней выставке картин, где она задержалась перед одним из его полотен. Она с большим знанием дела растолковывала пожилой даме и двум молоденьким барышням, пришедшим вместе с ней, фантастическую картину, касалась рисунка и композиции, хвалила творца произведения и прибавила, что это, должно быть, ещё очень молодой, подающий большие надежды художник, с которым ей хотелось бы познакомиться. Эдмунд стоял у неё за спиной и упивался похвалами, исходившими из столь прелестных уст. Охваченный сладостной робостью, с безумно бьющимся сердцем, он не решался подойти и сказать, что он создатель картины... Вдруг Альбертина обронила перчатку, которую как раз сняла с руки; Эдмунд быстро наклоняется за перчаткой, Альбертина тоже — и они так сильно стукаются лбами, что у обоих посыпались искры из глаз и зашумело в голове.
— Боже мой! — вскрикнула Альбертина и схватилась за лоб. Эдмунд в ужасе отпрянул назад и тут же отдавил лапу мопсику пожилой дамы, который громко завизжал от боли, а Эдмунд, сделав ещё шаг назад, наступил на ногу профессору-подагрику; тот поднял страшный крик и послал злополучного художника ко всем чертям, прямо в пекло. Из всех зал сбегается народ, все лорнетки наставлены на бедного Эдмунда, который, сгорая от стыда, выбегает из помещения, сопровождаемый жалобным воем пострадавшего мопса, проклятиями профессора, бранью старой дамы, смехом и хихиканием барышень, а тем временем дамы открывают флаконы и наперебой предлагают Альбертине потереть туалетной водой сразу вспухший лоб.
Эдмунд влюбился, правда не отдавая себе в этом отчёта, ещё тогда, в ту критическую минуту, когда они так глупо стукнулись лбами, и, если бы не жгучий стыд, он уж конечно обегал бы весь город в поисках прекрасной незнакомки. Он представлял себе Альбертину не иначе, как с красным от ушиба лбом, разгневанной, осыпающей его горькими упрёками.
Однако сейчас он не заметил ничего подобного. Правда, при виде юноши Альбертина так и зарделась и, по-видимому, очень смутилась; но, когда коммерции советник спросил Эдмунда, как его зовут и чем он занимается, она с чарующей улыбкой промолвила нежным голоском, что, если она не ошибается, это господин Лезен, превосходный художник, рисунки и картины которого взволновали её до глубины души.
Можно себе представить, какое пламя зажгли в сердце Эдмунда её слова, пронизавшие всё его существо словно электрической искрой. Он уже собирался блеснуть красноречием, но это ему не удалось, ибо коммерции советник бурно прижал его к груди и воскликнул:
— Дорогой мой, а как же обещанная сигара? — Затем, быстро закурив предложенную ему Эдмундом сигару об ещё дымящийся окурок старой, он продолжал: — Значит, вы художник, и, по словам моей дочери Альбертины, даже превосходный, а она в таких вещах хорошо разбирается. Ну, так вот, я в восторге, — живопись или, выражаясь словами Альбертины, искусство вообще я чрезвычайно люблю, просто души в нём не чаю! К тому же я знаток живописи, — да, на самом деле настоящий знаток, мне, так же как и моей дочери Альбертине, очков не вотрёшь, у нас глаз намётан, да, намётан! Скажите же мне, дорогой господин Лезен, скажите честно, без ложной скромности, не правда ли, вы тот самый славный художник, перед картинами которого, проходя мимо, я ежедневно простаиваю несколько минут, любуясь их радужными красками?
Эдмунда несколько озадачило то обстоятельство, что коммерции советник ежедневно проходит мимо его картин, ибо юноша не мог припомнить, чтобы он когда-либо писал вывески. Но из дальнейшего разговора выяснилось, что Мельхиор Фосвинкель имел в виду выставленные в магазине Штобвассера на Унтер-ден-Линден лакированные подносы, каминные экраны и другие предметы подобного рода, лицезрением коих он действительно услаждал себя ежедневно около одиннадцати часов утра, предварительно позавтракав у Сала Тароне четырьмя сардинками и рюмочкой данцигской водки. Выставленные в витрине предметы прикладного искусства он считал за величайшие шедевры. Эдмунд очень досадовал на коммерции советника и проклинал его пошлое пустословие, из-за которого не удавалось перекинуться с Альбертиной ни словечком.
Наконец к ним подошёл знакомый коммерции советника, и тот втянул его в разговор. Эдмунд воспользовался этой минутой и подсел к Альбертине, к чему та отнеслась весьма благосклонно.
Всякому, кто знаком с девицей Альбертиной Фосвинкель, известно, что она, как уже было сказано, воплощение юности, очарования и грации, кроме того, как это свойственно берлинским барышням вообще, одевается с большим вкусом и по последней моде, занимается в цельтеровской Академии пения , берёт уроки музыки у господина Лауска , вслед за прима-балериной проделывает грациознейшие пируэты, послала на художественную выставку искусно вышитый тюльпан, окружённый незабудками и фиалками, а также отличается весёлым и бойким нравом, но иногда, особенно за чайным столом, проявляет склонность к чувствительности. Всякому также известно, что она аккуратно переписывает в альбом, в тиснённом золотом сафьянном переплёте, красивым бисерным почерком стихи и изречения, особенно понравившиеся ей в сочинениях Гёте, Жан-Поля , равно как и других блещущих умом сочинителей и сочинительниц, и никогда не путает падежных окончаний.
Естественно, что теперь, в присутствии молодого художника, сердце которого переполняли восторженная любовь и благоговение, Альбертина проявила ещё больше чувствительности, чем обычно за чаем или чтением вслух, и поэтому весьма приятным голоском лепетала о наивности, поэтической душе, жизненной достоверности и тому подобных вещах.
Поднявшийся к вечеру ветерок доносил сладкий аромат цветов, в тёмной чаще кустов заливались в любовном дуэте, исполненном томных жалоб, соловьи.
И вот Альбертина начала стихотворение Фуке :

                        Ветров весенних шорох
                        По роще пробежал,
                        И, как любовь, — напор их
                        Сражает наповал.

Почувствовав себя смелее под покровом наступивших сумерёк, Эдмунд прижал руку Альбертины к груди и закончил:

                       Я песню напеваю
                       Тем шорохам в ответ,
                       И льётся в ней, мерцая,
                       Любви бессмертной свет .

Альбертина отняла свою руку, но только затем, чтобы снять тонкую лайковую перчатку, и осчастливленный художник, снова завладев её рукой, уже собирался покрыть её пламенными поцелуями, но тут ему помешал коммерции советник, воскликнувший:
— Чёрт возьми, становится холодно! И как это я не подумал о мантилье или о пальто, вернее, как это я не захватил ничего с собой; накинь на плечи шаль, Тинхен, — шаль у неё турецкая, уважаемый господин художник, и стоит пятьдесят дукатов чистоганом, — накинь шаль как следует, Тинхен; нам пора домой. Счастливо оставаться, сударь!
Правильно учтя положение, Эдмунд недолго думая открыл портсигар и любезно угостил коммерции советника третьей сигарой.
— Покорнейше благодарю, вы чрезвычайно любезны и обязательны! — сказал Фосвинкель. — Полиция воспрещает курить гуляющим по Тиргартену, дабы они не подпалили прекрасные газоны; но запретная трубка или сигара кажется ещё вкусней.
Когда коммерции советник подошёл к фонарю, чтобы зажечь сигару, Эдмунд робким шёпотом попросил у Альбертины разрешения проводить её домой. Альбертина взяла его под руку, и они пошли вперёд, а коммерции советник последовал за ними, будто так и предполагалось, что Эдмунд проводит их в город.
Всякий, кто был молод и влюблён или и сейчас ещё молод и влюблён (с иными этого так за всю жизнь и не случилось), легко себе представит, что Эдмунду, шедшему под руку с Альбертиной, казалось, будто он идёт не по лесу, а парит со своей красавицей высоко над деревьями, среди лучезарных облаков.
В шекспировской комедии «Как вам это понравится» Розалинда так определяет признаки влюблённого: впалые щёки, синяки под глазами, равнодушие к окружающему, всклокоченная борода, спустившиеся подвязки, незавязанные ленты на шляпе, расстёгнутые рукава, незашнурованные башмаки и вялость и безутешность во всех повадках и действиях. Это определение подходило к Эдмунду не более, чем к влюблённому Орландо , но, как Орландо портил деревья, вырезая на коре имя Розалинды, вешая оды на ветви боярышника и элегии на кусты ежевики, так и Эдмунд перепортил кучу бумаги, пергамента, холста и красок, воспевая любимую в весьма посредственных стихах и рисуя её портреты, одинаково неудачные и в карандаше и в красках, так как мастерство не поспевало у него за полётом фантазии. Если прибавить к этому странный, как у лунатика, взгляд, свойственный одержимому любовным недугом, и постоянные томные вздохи, то нас не удивит, что золотых дел мастер очень быстро догадался о состоянии своего молодого друга. А когда он принялся расспрашивать Эдмунда, тот не стал медлить и открыл ему тайну своего сердца.
— Эге-ге, ты, видно, не подумал о том, что влюбляться в чужую невесту негоже, — заметил Леонгард, когда Эдмунд окончил свой рассказ. — Альбертина Фосвинкель можно сказать, что помолвлена с правителем канцелярии Тусманом.
Эта роковая весть повергла Эдмунда в неописуемое горе. Леонгард спокойно выждал, когда пройдёт первый приступ отчаяния, а затем спросил, серьёзно ли его решение жениться на девице Альбертине Фосвинкель. Эдмунд рассыпался в уверениях, что брак с Альбертиной — мечта всей его жизни, заклинал Леонгарда, обладающего тайной силой, помочь ему убрать с дороги правителя канцелярии и завоевать руку и сердце красавицы.
Золотых дел мастер заметил, что влюбляться желторотым художникам, разумеется, не заказано, но думать сейчас же о браке им совсем ни к чему. Как раз из этих соображений не женился молодой Штернбальд , и, насколько это ему, Леонгарду, известно, он так до наших дней и остался холостяком.
Леонгард попал прямо в точку: произведение Тика «Штернбальд» было любимой книгой Эдмунда и ему нравилось узнавать себя в герое этого романа. Поэтому он опечалился и даже едва не разрыдался.
— Хорошо, будь что будет, — сказал золотых дел мастер, — от правителя канцелярии я тебя избавлю; а проникнуть тем или иным путём в дом коммерции советника и завоевать симпатию Альбертины — это уж твоё дело. Впрочем, я могу приступить к действиям против правителя канцелярии только в ночь под равноденствие.
Обещание золотых дел мастера привело Эдмунда в полный восторг, так как он знал, что старик всегда держит своё слово.
Каким образом золотых дел мастер приступил к действиям против правителя канцелярии Тусмана, благосклонному читателю уже известно из первой главы.

ГЛАВА   ТРЕТЬЯ,
содержащая описание примет правителя канцелярии,
объяснение причины, побудившей его слезть с
лошади великого курфюрста, а также
повествующая о других небезынтересных предметах

Из того, что было выше сказано о правителе канцелярии Тусмане, благосклонный читатель уже может живо представить себе его характер и привычки. Всё же для описания его внешности небесполезно будет добавить, что он был небольшого роста, плешив, с кривыми ногами и одевался довольно оригинально. Невероятно долгополый сюртук прадедушкиного фасона, длиннющий жилет и при этом широкие и длинные панталоны, башмаки, столь же громко оповещающие о его приближении, как ботфорты курьера; к тому же надо заметить, что он никогда не шёл по улице размеренным шагом, а бежал вприпрыжку, подскакивая на ходу, и так быстро, что вышеупомянутые полы его сюртука развевались по ветру, как два крыла. В наружности его было что-то невероятно комическое, но добродушная улыбка, игравшая на устах, располагала к нему, и, хотя над его педантичностью и нелепыми привычками, отдалявшими его от общества, посмеивались, всё же он пользовался симпатией окружающих. Его главной страстью было чтение. Из дому он всегда выходил с оттопыренными от книг карманами сюртука. Он читал на ходу, стоя, на прогулке, в церкви, в кофейне, читал без разбору, всё, что попадало под руку, но только старые книги, потому что всё новое было ему ненавистно. Так, сегодня он штудировал в кофейне учебник алгебры, завтра — кавалерийский устав Фридриха Вильгельма I, a затем любопытное произведение под заглавием: «Десять речей, изобличающих Цицерона как вертопраха и крючкотворца», издания 1720 года . При этом Тусман был одарён поистине чудесной памятью. Он имел обыкновение выписывать то, что при чтении книги его особенно заинтересовало, записанное он перечитывал ещё раз и запоминал на всю жизнь. Поэтому-то он и прославился своим всезнанием и уподобился живому энциклопедическому словарю, к которому обращаются за любой исторической или иной научной справкой. Если же случалось ему затрудниться ответом, он уж конечно перероет все библиотеки, а нужную справку отыщет и, сияя от удовольствия, даст разъяснение. Он обладал удивительным даром, углубившись в чтение и как будто забыв обо всём на свете, слышать то, что говорится вокруг. Нередко он вставлял в разговор замечание, и всегда к месту, а на остроумное слово или смешной анекдот, не поднимая головы от книги, реагировал визгливым смехом, выражая тем своё удовольствие.
Коммерции советник Фосвинкель и правитель канцелярии Тусман были товарищами по школе в Сером монастыре, и связывающая их тесная дружба началась ещё со школьной скамьи. Альбертина росла на глазах у Тусмана, и, когда ей исполнилось двенадцать лет, он преподнёс ей в день рождения благоуханный букет, составленный с большим вкусом самым знаменитым берлинским садовником, и при этом в первый раз поцеловал ей руку с такой учтивостью и галантностью, каких от него трудно было ожидать. С этого дня у коммерции советника зародилась мысль выдать Альбертину за своего школьного товарища. Он полагал, что устроить этот желанный для него брак будет менее всего хлопотно, да, кроме того, нетребовательный Тусман не станет гнаться за приданым. Господин Фосвинкель был чрезвычайно тяжёл на подъём, боялся новых знакомств и при этом, будучи коммерции советником, излишне предавался коммерческим расчётам. Когда Альбертине сровнялось восемнадцать лет, он открыл свой план, который до тех пор держал в тайне, Тусману. Тот сперва до смерти перепугался. Дерзкая мысль сочетаться браком, да ещё с такой юной девушкой и притом писаной красавицей, никак не укладывалась у него в голове. Но мало-помалу он к ней привык, и, когда Альбертина по настоянию отца подарила ему кошелёк собственной работы, связанный из очень красиво подобранного цветного шёлка, да к тому же ещё назвала его «милый господин правитель канцелярии», он воспылал любовью к очаровательной девушке. Он по секрету сообщил коммерции советнику, что готов жениться на его дочери, и, когда Фосвинкель прижал его к груди как своего зятя, он счёл себя женихом Альбертины, хотя, возможно, следовало бы принять во внимание, что Альбертине не было сказано ни словечка об этой сделке, о которой она даже не догадывалась.
На следующее утро после странного ночного приключения у ратуши и в питейном заведении на Александерплац бледный и изменившийся в лице Тусман чуть свет ворвался в спальню коммерции советника. Тот очень испугался, потому что Тусман никогда ещё не являлся к нему так рано, да, кроме того, вид у него был такой, словно стряслось большое несчастье.
— Правитель! (Так сокращённо называл коммерции советник правителя канцелярии.) Правитель! Откуда ты? На тебе лица нет! Что случилось?
Но Тусман не отвечал на вопросы, повалился без сил в кресло и лишь несколько минут спустя, отдышавшись, сказал жалобным голосом:
— Коммерции советник, вот как ты меня сейчас видишь, в этой самой одежде и с «Политичным обхождением» в кармане явился я к тебе со Шпандауэрштрассе, по которой всю ночь ровно с двенадцати бегал взад и вперёд! Домой к себе я не попал, на постель даже не прилёг, глаз так и не сомкнул!
И Тусман рассказал коммерции советнику всё, что произошло прошлой ночью, начиная со своей первой встречи с фантастическим золотых дел мастером и кончая той минутой, когда под влиянием жути, которую нагнали на него выходки чернокнижника, он выскочил из питейного заведения.
— Правитель! — воскликнул коммерции советник. — Ты выпил на ночь глядя крепкого вина, с непривычки захмелел, и тебя посетили сонные мечтанья.
— Что ты, что ты, коммерции советник, — возразил Тусман. — По-твоему, я спал и видел сны? Ты думаешь, я не знаю, что значит спать и что значит видеть сны? Да я тебе сейчас по нудовской «Теории сна»  объясню, что называется сном, и докажу, что можно спать и не видеть снов, ведь именно поэтому принц Гамлет и говорит: «Уснуть и видеть сны, быть может?»  А как обстоит дело со снами, ты знал бы не хуже меня, если бы прочитал «Somnium Scipionis» , и знаменитое сочинение о снах Артемидора , и сонник, изданный во Франкфурте. Но ты ничего не читаешь, вот поэтому самым постыдным образом бьёшь мимо цели.
— Ну-ну, правитель, успокойся, — прервал его коммерции советник, — так и быть, поверю, что ты позволил себя уговорить, выпил лишнее и попал в компанию злонамеренных фокусников, которые одурачили тебя своими проделками, видя, что ты захмелел. Но скажи мне, правитель, когда ты наконец благополучно выбрался из трактира, почему не пошёл ты сразу домой, чего ради шатался по улице?
— Ох, коммерции советник, дорогой коммерции советник, верный мой школьный товарищ по Серому монастырю! — жалобно причитал Тусман. — Не оскорбляй меня обидными предположениями, лучше спокойно выслушай, — ведь тут-то и началась эта нелепая и злосчастная чертовщина. Не успел я подойти к ратуше, как вдруг все окна загорелись ослепительно ярким светом от множества зажжённых свечей и раздались весёлые звуки военного оркестра, игравшего бальную музыку. Сам не знаю, как случилось, что я при своём небольшом росте, став на цыпочки, всё же дотянулся до окна и заглянул в него. И что же я увидел! Боже праведный! Создатель небесный! Кого я увидел! Твою дочь, да, девицу Альбертину Фосвинкель, в нарядном свадебном уборе, неприлично быстро кружившуюся в вальсе с каким-то незнакомым мне молодым человеком. Я постучал в окно и крикнул: «Сударыня, мадемуазель Альбертина Фосвинкель, что вы тут делаете, как вы сюда попали поздней ночью?» Но тут какой-то негодяй, шедший по Кёнигсштрассе, поравнявшись со мной, оторвал мне обе ноги, схватил их под мышку и с громким хохотом пустился наутёк. Я, бедный правитель канцелярии, шлёпнулся на мостовую прямо в грязь и поднял крик: «Караул! Ночной сторож, достохвальная полиция, уважаемый патруль! Караул, караул, помогите, держите вора, держите вора, он украл у меня обе ноги!» Но тут в ратуше вдруг погасли огни, затихла музыка, и мой голос, никем не услышанный, замер в воздухе. Я был в полном отчаянии, и что же, — возвращается тот человек, вихрем проносится мимо меня и швыряет мне обе мои ноги прямо в физиономию. После такого сильного потрясения я кое-как поднялся с земли и поспешил на Шпандауэрштрассе. Добежав до дому, я вынул ключ от парадного и вдруг вижу, что перед дверью стою я, да, я сам, собственной своей персоной, стою и в безумном ужасе смотрю на себя не чужими, а на моей физиономии находящимися, лично моими чёрными глазами. В ужасе отпрянул я назад и налетел на человека, который крепко обхватил меня обеими руками. По алебарде, которую он держал в руке, я признал в нём будочника. Сразу успокоившись, я попросил его: «Будочник, голубчик, дорогой мой, будьте так любезны, отгоните от дверей этого мошенника правителя канцелярии Тусмана, дабы честный правитель канцелярии Тусман, каковым являюсь я, мог попасть к себе домой». — «Да в своём ли вы уме, Тусман?» — глухим, загробным голосом прохрипел будочник; тут только я увидел, что это вовсе не будочник, а сам грозный золотых дел мастер схватил меня в свои объятия. На меня напал безумный страх, на лбу выступил холодный пот, и я пролепетал: «Уважаемый господин профессор, не посетуйте на меня, что в темноте я принял вас за будочника. О Господи! Называйте меня как хотите, называйте меня самым обидным образом, скажем — мсье Тусман или даже «любезнейший», третируйте меня свысока, если угодно, говорите мне «ты», — всё, всё я стерплю, только избавьте меня от этого ужасного наваждения, ведь это же в вашей власти». — «Тусман, — сказал мерзкий чернокнижник своим глухим, загробным голосом, — вы будете оставлены в покое, если только тут же на месте поклянётесь выбросить из головы мысль о браке с Альбертиной Фосвинкель». Представляешь себе, коммерции советник, что я почувствовал при этом возмутительном предложении? «Милейший господин профессор, — взмолился я, — вы разбили мне сердце, оно истекает кровью. Вальс безнравственный, непристойный танец, а сейчас я видел, как девица Дльбертина Фосвинкель, и притом в подвенечном наряде, вальсировала с молодым человеком, да ещё так, что у меня в глазах помутилось. И всё же я не могу от неё отказаться, нет, не могу!» Не успел я произнести эти слова, как проклятый золотых дел мастер так меня толкнул, что я волчком завертелся на месте и, словно подхваченный непреодолимой силой, принялся вальсировать взад и вперёд по Шпандауэрштрассе, обнимая вместо дамы противную метлу, о которую исцарапал себе всё лицо, а тем временем чьи-то невидимые руки насажали мне синяков на спину; вокруг кишмя кишело правителями канцелярии Тусманами, и все они танцевали с мётлами. Наконец, обессилев, в полном изнеможении я повалился на мостовую. Когда я пришёл в себя, уже рассветало. Я открываю глаза, и что же? Сейчас ты обомлеешь, ты упадёшь в обморок, мой верный школьный товарищ! Я сижу верхом на лошади впереди великого курфюрста , прижавшись головой к его медной груди. На моё счастье, часовой, должно быть, заснул, и мне удалось с опасностью для жизни слезть и незаметно улизнуть. Я бросился на Шпандауэрштрассе, но тут на меня снова напал нелепый страх, под влиянием которого я в конце концов и прибежал к тебе.
— Слушай, правитель, неужто ты хочешь, чтоб я поверил той нелепице, той чепухе, что ты городишь? — сказал коммерции советник. — Ну, слыханное ли дело, чтобы в нашем просвещённом славном Берлине творилась такая чертовщина?
— Ну вот, теперь ты сам можешь убедиться, к каким заблуждениям приводит твоя нелюбовь к чтению! — возразил Тусман. — Если бы ты, как я, прочитал «Microchronicon marchicum» Хафтица, ректора обеих школ — Берлинской и Кёльнской на Шпрее, — ты бы знал, что случалось и не такое. В конце концов, коммерции советник, я готов поверить, что золотых дел мастер — сам нечестивый сатана и что это он меня дурачит и мучит.
— Не морочь ты меня, пожалуйста, разными суеверными бреднями, правитель, — сказал коммерции советник. — Припомни-ка хорошенько, ты, должно быть, напился и с пьяных глаз полез к великому курфюрсту.
Тусмана до слёз обидело подозрение, высказанное его школьным товарищем, которого он изо всех сил старался разубедить.
Выражение лица коммерции советника становилось всё строже и строже. Наконец, видя, что Тусман не перестает настаивать и уверять, будто всё случившееся с ним сущая правда, коммерции советник не выдержал:
— Послушай, правитель, чем я больше думаю над твоим рассказом о золотых дел мастере и о старом еврее, с которыми ты, вопреки своей приверженности к добродетели и умеренной жизни, пировал поздно ночью, чем больше я над этим думаю, тем больше прихожу к убеждению, что тот еврей — просто-напросто мой старый знакомец Манассия, а чернокнижник и золотых дел мастер не кто иной, как золотых дел мастер Леонгард, который время от времени появляется в Берлине. Я, правитель, правда, не прочёл столько книг, как ты, но я и без них знаю, что оба — и Манассия и Леонгард — самые обыкновенные честные люди и никакие не чернокнижники. Мне просто удивительно, правитель, как это ты, будучи осведомлён по части законов, не знаешь, что суеверие строжайше запрещено и что чернокнижнику ни за что не выправить ремесленного свидетельства, на основании которого он мог бы заниматься чёрной магией. Слушай, правитель, я не хочу думать, что возникающее сейчас у меня сомнение основательно. Да, я не хочу думать, что ты потерял желание взять в супруги мою дочь! Что ты выдумываешь всякую чертовщину и морочишь меня, а всё для того, чтобы сказать: «Коммерции. советник, придётся нам раззнакомиться, потому что, если я женюсь на твоей дочери, чёрт украдёт у меня обе ноги и насажает на спину синяков!» Ежели это так, правитель, то очень нехорошо с твоей стороны прибегать ко лжи и обману.
Тяжёлое обвинение коммерции советника окончательно расстроило Тусмана. Он всё снова и снова клялся, что пламенно любит Альбертину и не отречётся от своей любви, что он, подобно Леандру и Троилу , ради неё готов на смерть и добровольно примет мученическую кончину, подставив спину проклятому дьяволу, насажавшему на неё синяков.
Тусман не окончил ещё своих клятв, как раздался сильный стук в дверь и в комнату вошёл старый Манассия, о котором только что упоминал коммерции советник.
При виде старика Тусман громко вскрикнул:
— О Господи, да ведь это же тот самый старый еврей, что чеканил вчера из редьки червонцы и бросал золотых дел мастеру прямо в физиономию! Ну, теперь, того и гляди, появится и проклятый чернокнижник!
И он уже хотел прошмыгнуть в дверь, но Фосвинкель удержал его, сказав:
— Постой, постой, сейчас мы всё выясним! Вслед за тем коммерции советник обратился к старому Манассии и повторил всё, что говорил о том Тусман и что, по словам Тусмана, приключилось с ним ночью в питейном заведении на Александерплац.
Манассия язвительно усмехнулся, искоса глянув на правителя канцелярии, и сказал:
— Не знаю, что этому господину от меня надобно, он пришёл вчера в питейное заведение вместе с золотых дел мастером Леонгардом, как раз когда я подкреплялся стаканчиком вина после трудных дел, коими занимался чуть не до полуночи. Господин выпил лишнего и, едва держась на ногах, вышел, шатаясь, на улицу.
— Вот видишь, видишь, правитель, я так сразу и подумал! — воскликнул коммерции советник. — Проклятое вино всему причиной. Когда ты женишься на моей дочери, пьянствовать придётся бросить!
Правитель канцелярии, сражённый незаслуженным упрёком, без сил повалился в кресло, закрыл глаза и что-то невнятно пробормотал.
— Вот к чему это ведёт: прошатался всю ночь, а теперь раскис и размяк! — изрёк коммерции советник.
Тусману пришлось смириться; коммерции советник, несмотря на его протесты, повязал ему голову белым платком, усадил в дрожки и отправил на Шпандауэрштрассе.
— Что у вас новенького, Манассия? — обратился он затем к старику.
Манассия, любезно ухмыляясь, сказал, что коммерции советник, верно, и не подозревает, с какой приятной новостью он пожаловал.
На расспросы сгорающего от любопытства коммерции советника он сообщил, что недавно вернулся из Италии его племянник Беньямин Дюммерль, молодой человек красивой наружности, обладатель чуть ли не миллионного состояния, возведённый в Вене за свои огромные заслуги в баронское достоинство; ну, так вот этот самый племянник неожиданно без памяти влюбился в Альбертину и предлагает ей руку и сердце.
Молодого барона Дюммерля часто можно видеть в театре, где он важно восседает в ложе первого яруса, а ещё чаще — на всевозможных концертах; поэтому всем известно, что он длинный и сухой как палка, что у него смуглый цвет кожи, чёрные как смоль курчавые волосы и бакенбарды и что на лице и на всём его облике лежит ярко выраженный отпечаток восточного происхождения; что он придерживается экстравагантной последней моды, введённой английскими денди, говорит на нескольких языках, но на всех со свойственным его нации акцентом, пиликает на скрипке, барабанит на фортепьянах, кропает стишки, разыгрывает из себя знатока искусства и литературы, не имея ни знаний, ни вкуса, и охотно играл бы роль мецената; старается быть остроумным, не будучи умным, и казаться глубокомысленным, не умея мыслить, что он глуп, развязен, нагл, назойлив, словом, по суровому отзыву людей почтенных, знакомства с которыми Дюммерль ищет, он несносный шалопай. Если прибавить, что, несмотря на богатство, во всех его делах сквозит жажда наживы и жалкое крохоборство, то станет очевидно, что даже самые низменные люди, обычно склоняющиеся перед мамоной, должны от него отступиться.
Когда Манассия рассказал о намерениях своего любезного племянника, коммерции советник тут же подумал о полумиллионном состоянии, действительно имевшемся у Бенчика, но одновременно он подумал и о препятствии, из-за которого, по его разумению, брак этот состояться не мог.
— Дорогой Манассия, — начал он, — вы не подумали, что ваш уважаемый племянник исповедует ветхозаветную! веру и...
— Ну и что же, — перебил его Манассия, — ну и что же, господин коммерции советник? Мой племянник влюблён в вашу дочь и хочет её осчастливить, так не станет же он разговаривать из-за нескольких капель воды: от них его не убудет. Подумайте над моим предложением, господин коммерции советник, через несколько деньков мы с бароном зайдём за ответом.
С этими словами Манассия ушёл.
А коммерции советник сразу предался размышлениям. Несмотря на любовь к стяжательству, на бесхарактерность и беспринципность, всё в нём возмущалось, когда он представлял себе Альбертину женой богомерзкого Бенчика. Обуреваемый жаждой справедливости, он решил сдержать слово, данное старому школьному товарищу.

ГЛАВА   ЧЕТВЁРТАЯ
повествует о портретах, зелёных лицах,
прыгающих мышах и иудейских проклятиях

Вскоре после того, как в «Придворном охотнике» состоялось знакомство Альбертины с Эдмундом Лезеном, она заявила, что большой написанный маслом портрет отца, висевший у неё в спальне, не портрет, а жалкая мазня и совсем не похож. Она убедила коммерции советника, что он даже сейчас куда моложе и красивее, чем его изобразил художник, хотя, с тех пор как портрет написан, прошло уже несколько лет, в особенности же не нравился ей мрачный, суровый взгляд и старомодный костюм, а также совсем не натуральный букет роз, который коммерции советник деликатно держал двумя пальцами, украшенными сверкающими бриллиантовыми перстнями.
Альбертина так долго и упорно бранила портрет, что в конце концов коммерции советник сам стал находить его никуда не годным и не мог понять, как это неумелому художнику удалось сделать из его приятной личности такую уродливую карикатуру. И чем дольше смотрел он на портрет, тем сильнее раздражала его эта жалкая мазня; в конце концов он решил снять портрет со стены и отправить его в чулан.
На это Альбертина сказала, что такому бездарному произведению туда и дорога, но что она очень привыкла к портрету милого папеньки у себя в спальне и смотреть на пустое место на стене для неё просто невыносимо. Единственный выход — это заказать новый портрет милого папеньки и на этот раз искусному художнику, хорошо улавливающему сходство, лучше всего молодому Эдмунду Лезену, уже написавшему не один прекрасный и очень схожий портрет.
— Дочка, дочка, чего ты захотела! — возразил коммерции советник. — Молодые художники все гордецы и зазнайки и заламывают за весьма посредственные картины невесть какую цену, им подавай блестящие фридрихсдоры, а от серебра, даже если это новенькие талеры, они нос воротят!
Альбертина стала уверять, что Лезен дорого не запросит, так как занимается живописью больше из любви к искусству, а не ради наживы, и она до тех пор убеждала отца, пока тот не согласился пойти к Лезену и поговорить с ним о портрете.
Легко себе представить, с какой радостью выразил Эдмунд готовность написать портрет коммерции советника, а когда он услышал, что на мысль заказать портрет именно ему, Лезену, натолкнула отца Альбертина, восторгу его не было предела. Он правильно угадал, что таким путем она создавала им возможность видеться. Поэтому вполне понятно, что в ответ на несколько робкий вопрос коммерции советника о цене Эдмунд стал уверять, что ничего не возьмёт за работу и почтёт себя счастливым, если искусство откроет ему двери дома такого превосходного человека, как коммерции советник.
— Боже мой, что я слышу, добрейший господин Лезен, вы не возьмёте ничего? — воскликнул поражённый коммерции советник. — За все ваши труды ни единого фридрихсдора или хотя бы нескольких талеров за потраченные краски и холст?
Эдмунд с улыбкой возразил, что трата эта не так уж велика и посему не стоит об этом и разговаривать.
— Но, может быть, вы не поняли, — робко начал коммерции советник, — я хотел бы портрет до колен и в натуральную величину.
— Это не имеет никакого значения, — уверил его Лезен. Тогда коммерции советник со слезами умиления на глазах бурно прижал Эдмунда к груди и воскликнул:
— Боже праведный, есть же ещё на нашей погрязшей во зле и нечестии земле такие возвышенные, бескорыстные люди! В тот раз сигары, а теперь портрет! Вы превосходный человек, вернее, превосходный молодой человек, добрейший господин Лезен! Вы воплощение истинно немецкой добродетели и честности, о расцвете которой в наше время пишут много приятного. Поверьте мне, хоть я и коммерции советник и одеваюсь по французской моде, всё же я питаю те же чувства и вполне могу оценить ваше благородство, да и сам я тоже человек бескорыстный и хлебосол...
Догадливая Альбертина предвидела, как будет принято Эдмундом предложение коммерции советника. Её затея удалась. Отец рассыпался в похвалах превосходному юноше, которому чуждо гнусное стяжательство, и, дабы расквитаться с Лезеном, в заключение предложил Альбертине связать Эдмунду кошелёк и даже, если ей это не неприятно, вплести туда локон её прекрасных каштановых волос: ему-де доподлинно известно, что молодым людям, а художникам в особенности — ведь они все романтики и мечтатели, — очень милы увядшие цветы и ленточки, которые украшали платье красивой девушки, а уж какое-нибудь рукоделие, вышедшее из прелестных ручек, и совсем сводит их с ума. Он разрешает и настоятельно рекомендует это Альбертине, а в глазах правителя канцелярии Тусмана он уж как-нибудь сумеет оправдать её поступок.
Альбертина, которая всё ещё ничего не знала о намерениях и планах отца, не поняла, при чём тут Тусман, но расспрашивать не стала.
Эдмунд в тот же вечер отправил на дом к Фосвинкелю все свои художественные принадлежности, а на следующее утро явился для первого сеанса.
Он попросил коммерции советника мысленно перенестись в какую-нибудь из наиболее радостных и счастливых минут его жизни, ну, хотя бы вспомнить первое признание в любви к нему его покойницы жены, или рождение Альбертины, или, скажем, неожиданную встречу с другом, которого он давно считал погибшим...
— Постойте, постойте, господин Лезен, — перебил его коммерции советник, — около трёх месяцев тому назад я получил уведомление из Гамбурга, что на мой билет пал значительный выигрыш тамошней лотереи. С распечатанным письмом в руке побежал я к дочери! Более радостного мгновения я ни разу в жизни не переживал; вот на нём мы и остановимся, и, чтобы и мне и вам живее это представить, я сейчас принесу вышеупомянутое уведомление и, как и тогда, буду держать его в руке.
Эдмунду так и пришлось изобразить коммерции советника, а на листке чётко, чтобы всякий мог прочесть, вывести содержание письма: «Милостивый государь, честь имею уведомить...» и т.д.
Рядом на столике (согласно высказанному коммерции советником желанию) Эдмунд должен был изобразить вскрытый конверт, точно скопировав его с натуры, так чтобы можно было без труда прочитать адрес: «Его высокоблагородию господину коммерции советнику, члену магистрата и брандмайору Мельхиору Фосвинкелю. Берлин» — и штемпель: «Гамбург». В общем, Эдмунд написал очень красивого, приветливого, нарядно одетого мужчину, у которого действительно было отдалённое сходство с коммерции советником, так что ни у кого, кто прочитает адрес, не должно было оставаться сомнений насчёт того, чья это особа изображена на портрете.
Господин Фосвинкель был в восторге. Пусть полюбуются, как искусный художник умеет передать симпатичную внешность красивого человека, даже если он уже в летах, только теперь ему, коммерции советнику, стало ясно, что имел в виду профессор, который как-то, выступая в обществе любителей гуманитарных наук , утверждал, будто хороший портрет в то же время должен быть и подлинной исторической картиной. И теперь всякий раз, как он, коммерции советник, взглянет на свой портрет, ему припоминается приятная история с выигравшим лотерейным билетом, и поэтому привлекательная улыбка собственной его персоны сразу становится ему понятной и сейчас же отражается на его лице.
Альбертина не успела ещё приступить к выполнению своих дальнейших планов, а коммерции советник уже предупредил её желание, попросив Эдмунда написать также портрет его дочери.
Эдмунд тотчас же приступил к работе. Однако с портретом Альбертины дело не шло так легко и быстро, как с портретом её папаши.
Эдмунд делал набросок, стирал, опять набрасывал, принимался за краски, бросал, начинал всё сызнова, переходил на другое место; то ему казалось, что в комнате слишком светло, то — что слишком темно, и в конце концов он довёл дело до того, что у коммерции советника пропала всякая охота присутствовать на сеансах.
Теперь Эдмунд приходил и с утра и под вечер; правда, работа над портретом не очень-то подвигалась вперёд, но зато взаимная симпатия Альбертины и Эдмунда с каждым днём становилась прочнее.
Тебе, благосклонный читатель, несомненно, известно по собственному опыту, что тому, кто влюблён, для вящей убедительности его уверений, нежных слов и речей, для большей наглядности его пламенных желаний часто приходится брать ручку любимой, пожимать, целовать её, и тогда в ответ на ласку уста, словно наэлектризованные, вдруг прильнут к устам и электрическое напряжение разрядится бурным потоком пламенных поцелуев. И Эдмунду приходилось не только прерывать работу, нередко он даже вынужден был отходить от мольберта.
Вот потому-то и случилось так, что в одно прекрасное утро он оказался с Альбертиной у окна, задёрнутого белой занавеской, и, как уже было сказано, для вящей убедительности своих уверений обнял девушку и прижал её ручку к губам.
В это же самое время проходил мимо дома коммерции советника господин Тусман с «Политичным обхождением» и другими столь же занимательными, сколь и полезными, старыми книгами в карманах. Хотя он и очень поспешал, так как стрелка часов уже приближалась к тому времени, когда он обычно переступал порог канцелярии, всё же он на мгновение задержался и, сладко улыбаясь, поглядел наверх на окно своей наречённой.
Тут он, как сквозь туман, увидел Альбертину и Эдмунда, и, хотя не разглядел их как следует, всё же сердце у него ёкнуло, он и сам не знал почему. Непонятный страх побудил его совершить неслыханный поступок: в неположенный час подняться наверх и прямым путём пройти в комнату к Альбертине.
Как раз когда он входил, Альбертина очень явственно говорила:
— Да, Эдмунд! Я полюбила тебя навеки, навеки!
И Эдмунд прижал её к сердцу, а затем последовал целый сноп вышеописанных электрических разрядов.
Тусман невольно сделал шаг вперёд, но затем, онемев, словно в столбняке остановился посреди комнаты.
Опьянённые восторгом влюблённые не слышали стука его тяжёлых сапог, не услышали они также, как он открыл дверь, как шагнул в комнату и, дойдя до её середины, остановился.
Но тут он вдруг пронзительно взвизгнул:
— Что же это такое, мадемуазель Альбертина Фосвинкель?
Вспугнутые влюблённые отпрянули друг от друга: Эдмунд бросился к мольберту, Альбертина к стулу, на котором ей положено было сидеть во время сеанса.
— Что же это значит, что же это такое значит, мадемуазель Альбертина Фосвинкель? — заговорил правитель канцелярии, немного отдышавшись. — Что вы делаете? Как вы себя ведёте? Сначала танцуете поздней ночью в ратуше вальс с этим вот молодым человеком, которого я не имею чести знать, да ещё так танцуете, что у меня, несчастного правителя канцелярии и вашего побитого жениха, в глазах помутилось, а теперь при свете дня тут, за занавеской... о Боже праведный!.. Да разве же это скромное поведение, приличествующее невесте?
— Какая невеста? — перебила его Альбертина, — Какая невеста? О ком вы говорите, господин правитель канцелярии? Что же вы молчите?
— Создатель небесный! — простонал Тусман. — Вы ещё спрашиваете, бесценная мадемуазель Альбертина, какая невеста и о ком я говорю? О ком другом могу я говорить здесь сейчас, как не о вас? Ведь вы же моя втайне обожаемая невеста. Ведь ваш уважаемый папенька уже давно обещал мне вашу прелестную белоснежную ручку, созданную для поцелуев!
— Господин правитель канцелярии! — вне себя воскликнула Альбертина. — Господин правитель канцелярии! Либо вы сегодня уже спозаранку наведались в питейное заведение, которое, по словам папеньки, стали что-то слишком часто навещать, либо на вас нашло какое-то помрачение! Мой отец не мог, даже помыслить не мог обещать вам мою руку!
— Любезнейшая мадемуазель Фосвинкель, — снова заговорил Тусман, — подумайте хорошенько. Вы меня уже много лет знаете! Ведь я же всегда был умеренным, рассудительным человеком; как же это я вдруг стал мерзким пьяницей и поддался неподобающему помрачению рассудка? Добрейшая мадемуазель Альбертина, я закрою глаза, уста мои не произнесут ни слова о том, что я сейчас видел! Я всё прощу и позабуду! Но вспомните, обожаемая моя невеста, что я уже имею ваше согласие, данное мне из окна ратуши той ночью, и хотя вы тогда и безумно вальсировали в подвенечном уборе с этим вот молодым человеком, всё же...
— Вот видите, видите, — перебила его Альбертина, — вы же несёте всякий вздор, словно убежали из сумасшедшего Дома! Уходите, мне страшно в вашем присутствии, говорю вам, уходите, оставьте меня в покое!
Слёзы полились из глаз бедного Тусмана.
— Боже праведный, какое обидное обращение со стороны моей бесценной невесты! Нет, я не уйду, не уйду до тех пор, пока вы, любезнейшая мадемуазель Фосвинкель, не составите себе лучшего мнения о моей скромной особе.
— Уходите! — повторила Альбертина, которую душили слёзы, и, прижав носовой платок к глазам, она забилась в самый дальний угол.
— Нет-нет, бесценная моя невеста, — взмолился Тусман, — согласно политичному и мудрому совету Томазиуса я должен остаться и уйду не раньше, чем... — И Тусман устремился вдогонку за Альбертиной.
Эдмунд меж тем, кипя от негодования, яростно водил кистью по тёмно-зелёному фону портрета. Дольше сдерживаться он не мог.
— Сумасшедший, назойливый старый чёрт! — крикнул он вне себя от гнева и, обмакнув толстую кисть в тёмно-зелёную краску, подбежал к Тусману и мазнул его три-четыре раза по лицу, затем схватил за плечи и, открыв дверь, дал ему такого тумака, что тот стрелой вылетел вон.
Коммерции советник, как раз выходивший из комнаты, что напротив, в ужасе отскочил, когда его зелёный школьный товарищ свалился ему в объятия.
— Правитель, правитель! — воскликнул он. — Ради всего святого, что с тобой?
Тусман, чуть не потерявший рассудка от всего, что случилось, вкратце, отрывистыми фразами рассказал, как обошлась с ним Альбертина и что он претерпел от Эдмунда.
Коммерции советник, не помня себя от гнева, взял его за руку и, войдя вместе с ним в комнату к Альбертине, напустился на дочь:
— Что я слышу, что я узнаю? Виданное ли это дело, чтобы так себя вели, чтобы так обходились с женихом?
— С женихом? — в ужасе вскричала Альбертина.
— Ну да, — ответил отец, — разумеется, с женихом. Не понимаю, чего ты волнуешься, это уже давно решённое дело. Мой милый правитель твой жених, и в скором времени мы сыграем весёлую свадьбу.
— Никогда, никогда я не выйду за правителя канцелярии, — крикнула Альбертина. — Ну как я могу его, старика, полюбить... Нет...
— При чём тут полюбить, при чём тут старик, — перебил её коммерции советник, — о любви и речи нет, речь идёт о замужестве. Мой милый правитель, разумеется, не ветреный юноша, он в тех же летах, что и я, а для мужчины такие лета совершенно справедливо называют лучшей порой, да к тому же господин Тусман честный, рассудительный, начитанный и любезный человек и мой однокашник.
— Нет-нет, я его терпеть не могу, ненавижу, — запротестовала Альбертина в сильнейшем возбуждении, лия горькие слёзы. — Глаза бы мои на него не глядели! О Эдмунд, любимый мой!
И с этими словами Альбертина, вне себя от горя, почти в беспамятстве упала в объятия Эдмунда, который крепко прижал её к груди.
Коммерции советник на минуту обомлел, вытаращив глаза, словно пред ним предстало привидение, а затем напустился на дочь:
— Что это значит? Что это такое...
— Да-да-да, мадемуазель Альбертина, как видно, совсем не хочет меня знать, — жалобно протянул Тусман. — Как видно, она питает особую симпатию к молодому господину художнику, его она без стеснения целует, а мне, бедному, даже свою бесценную ручку подать не хочет, а я-то собирался надеть на её прелестный пальчик обручальное кольцо.
— Отпустите, отпустите, говорю вам, отпустите мою дочь, — крикнул коммерции советник и мигом вырвал Альбертину из объятий Эдмунда.
Но тот поклялся, что не отступится от Альбертины, даже если это будет стоить ему жизни.
— Ах, вот как, — насмешливо протянул коммерции советник, — нечего сказать, ловко придумано, завели роман у меня за спиной. Отлично, превосходно, господин Лезен, вот в чём разгадка вашего бескорыстия, сигар и портретов. Всё это для того, чтоб втереться ко мне в дом, беспутными чарами обольстить мою дочь. Нечего сказать, хорошо придумано! Чтобы я бросил дочь в объятия нищего, жалкого бездарного маляра!
Обозлившись на брань коммерции советника, Эдмунд схватил муштабель и замахнулся им.
— Стой, Эдмунд! — раздался вдруг громовой голос неожиданно ворвавшегося в комнату Леонгарда. — Не торопись! Фосвинкель болван, он ещё одумается.
Коммерции советник, напуганный неожиданным появлением Леонгарда, забился в угол и уже оттуда крикнул:
— Не понимаю, господин Леонгард, как вы осмелились...
А Тусман, как только увидел золотых дел мастера, моментально шмыгнул за диван, присел на корточки и в испуге захныкал:
— Тише, ради Бога тише, коммерции советник! Молчи, прикуси ради Бога язык, милый мой школьный товарищ, ведь это же господин профессор, не знающий пощады распорядитель танцев со Шпандауэрштрассе!
— Вылезайте, вылезайте, Тусман, — позвал, смеясь, золотых дел мастер, — не бойтесь, больше вам ничего дурного не сделают, вы уже достаточно наказаны за нелепую страсть к женитьбе, ведь теперь вы так и останетесь на всю жизнь с зелёным лицом.
— Господи Боже мой, — взмолился правитель канцелярии, — навсегда останусь с зелёным лицом! Что скажут люди, что скажет его превосходительство господин министр? А ну как его превосходительство подумает, что я покрасил лицо в зелёный цвет из глупого светского кокетства. Я конченый человек, мне откажут от должности — государство не потерпит у себя на службе правителя канцелярии с зелёным лицом; ох я несчастный...
— Полноте, полноте, Тусман, — остановил его золотых дел мастер, — что вы так убиваетесь, делу ещё можно помочь, надо только быть умником и отказаться от дурацкой затеи жениться на Альбертине.
— Этого я не могу! Этого он не смеет! — выкрикнули в один голос коммерции советник и правитель канцелярии.
Золотых дел мастер посмотрел на того и на другого пронзительным, испепеляющим взглядом, но в то мгновение, когда он уже собирался дать волю ярости, отворилась дверь и в комнату вошёл старый Манассия с племянником, бароном Беньямином Дюммерлем из Вены. Бенчик направился прямо к Альбертине, которая видела его первый раз в жизни, и, схватив её за руку, сказал, картавя:
— Итак, прелестная девица, вот я собственной персоной явился, чтобы припасть к вашим стопам. Вы, конечно, понимаете: это только так говорится, — барон Дюммерль ни к чьим стопам не припадает, даже к стопам его величества. Я жду, чтобы вы меня поцеловали.
С этими словами он подошел ещё ближе и наклонился к Альбертине, но в то же мгновение произошло нечто совершенно неожиданное, повергшее всех, кроме золотых дел мастера, в ужас.
Нос Венчика, и без того внушительный, вдруг вытянулся и, чуть не задев Альбертинину щёку, с громким стуком ударился о противоположную стену. Венчик отскочил на несколько шагов, и нос мгновенно укоротился. Венчик приблизился к Альбертине — и повторилась та же история. Словом, нос то удлинялся, то укорачивался, как цуттромбон.
— Проклятый чернокнижник, — завопил Манассия и, вытащив из кармана верёвку с петлёй, бросил её коммерции советнику.
— Не церемоньтесь, накиньте петлю этому негодяю, я имею в виду золотых дел мастера, на шею, — крикнул он. — Тогда мы без труда вытащим его за дверь — и всё уладится.
Коммерции советник схватил верёвку, но накинул её на шею не золотых дел мастеру, а старому еврею, и в то же мгновение оба — и он и Манассия — подскочили до самого потолка, и снова опустились вниз, и пошли прыгать то вверх, то вниз. Тем временем Беньямин продолжал выстукивать дробь носом, а Тусман хохотал до упаду и что-то без умолку лопотал, пока наконец коммерции советник не выдохся окончательно и не повалился в полном изнеможении в кресло.
— Дольше ждать нечего! — крикнул Манассия, хлопнул себя по карману, и оттуда в один миг выскочила препротивная большущая мышь и прыгнула на золотых дел мастера. Но он ещё на лету пронзил её острой золотой иглой, и она тут же с громким писком пропала неизвестно куда.
Тогда Манассия, сжав кулаки, набросился на обессилевшего Фосвинкеля и закричал, злобно сверкая налитыми кровью глазами:
— Ах, так, Мельхиор Фосвинкель, ты тоже вступил в заговор против меня, ты заодно с проклятым чернокнижником, это ты заманил его к себе в дом; будь проклят, будь проклят ты и весь род твой, и да погибнете вы как беспомощные птенцы, да порастёт травою порог дома твоего, да распадутся прахом все твои начинания, и да уподобишься ты голодному, который хочет насытиться яствами, что видит во сне, да поселится Далес в доме твоёем и да пожрёт всё добро твоё; и будешь ты, моля о подаянии, стоять во вретище под дверью презренных тобою сынов народа Божьего, который изгоняет тебя, аки пса шелудивого. И будешь ты повержен во прах, как иссохшая ветвь, и вовек не услышишь звуков арфы и пребудешь с червями. Будь проклят, будь проклят, коммерции советник Мельхиор Фосвинкель!
С этими словами Манассия схватил за руку племянника и выбежал вон из комнаты.
До смерти перепуганная Альбертина спрятала лицо на груди Эдмунда, который крепко обнял её, хотя сам с трудом владел собой.
Золотых дел мастер подошёл к влюблённой паре и, ласково улыбаясь, сказал:
— Не пугайтесь этой дурацкой чертовщины. Я ручаюсь, что всё уладится. Но теперь вам надо расстаться, не дожидаясь, когда очнутся от испуга Фосвинкель и Тусман.
Затем он вместе с Эдмундом покинул фосвинкелевский дом.

ГЛАВА   ПЯТАЯ,
из которой благосклонный читатель узнает,
кто такой Далес, а также каким образом золотых
дел мастер спас правителя канцелярии Тусмана от
постыдной смерти и утешил впавшего в
уныние коммерции советника

Коммерции советник был потрясён, и больше проклятием Манассии, чем той чертовщиной, которую, как он отлично понял, напустил золотых дел мастер. А проклятие было действительно страшное: ведь Манассия накликал на него Далеса.
Не знаю, известно ли тебе, благосклонный читатель, кто такой этот еврейский Далес.
Однажды жена некоего бедного еврея (так рассказывает один талмудист) нашла у себя на чердаке голого человечка, худого и чахлого, который попросил приютить, накормить и напоить его. Перепуганная женщина бросилась вниз к мужу и стала ему жаловаться: «К нам в дом пришёл нагой, изголодавшийся человек и требует, чтобы мы его приютили и накормили. Как же нам прокормить чужого человека, раз мы сами с трудом перебиваемся и едва сводим концы с концами?» — «Подымусь на чердак, — сказал муж, — и попробую выпроводить чужого человека». «Почему пришёл ты в дом ко мне, — спросил он чужого человека, — я беден и не могу тебя прокормить. Встань и пойди в дом к богатому, где тельцы для заклания давно откормлены и гости приглашены на пиршество». — «Как можешь ты гнать меня, раз я пришёл к тебе? Ты видишь, я наг и бос, как покажусь я в дом к богатому? Сшей платье, чтобы было мне впору, и я покину твой дом». «Лучше уж истратить последнее и сбыть с рук этого человека, — подумал еврей, — чем оставить его здесь, где он проест то, что я в поте лица заработаю». Он зарезал последнего тельца, которым думал долго кормиться вместе с женою, продал мясо и на вырученные деньги купил чужому человеку хорошую одежду. Но когда он поднялся на чердак, человек, раньше маленький и худой, стал большим и толстым, и платье было ему и коротко и тесно. Бедный еврей ужаснулся, а чужой человек сказал: «Выкинь из головы глупую мысль выпроводить меня вон; да будет тебе известно, что я Далес». Тогда бедный еврей заломил в отчаянии руки, заплакал и запричитал: «Боже отцов моих, лозою гнева Твоего покарал Ты меня, и всю жизнь буду я мучиться, ибо, если это Далес, не уйдёт он из дома моего, а будет расти и крепнуть, пожирая всё наше добро и достояние». Ведь Далес — это нищета; никогда не уйдёт она оттуда, где раз поселилась, и будет всё расти и расти.
Коммерции советник был в ужасе, что Манассия, осердясь, навязал ему на шею нищету, но в то же время он боялся и старого Леонгарда, ибо тот владел колдовским искусством, да, кроме того, во всём существе его было что-то, внушавшее почтительную робость. Фосвинкель чувствовал, что бессилен против обоих; поэтому весь гнев его обрушился на Эдмунда Лезена, которому он приписал все напасти, свалившиеся на него. Да к тому же ещё Альбертина без обиняков решительно заявила, что всем сердцем любит Эдмунда и ни за что не пойдёт ни за старого педанта Тусмана, ни за противного барона Беньямина; тут уж, понятно, коммерции советник совсем обозлился и пожелал Эдмунду отправиться туда, где растёт перец. Но осуществить это желание было не в его власти, ибо только прежнее французское правительство высылало неугодных ему людей туда, где действительно растёт перец, поэтому коммерции советнику пришлось удовольствоваться приватным письмом к Лезену, в котором он изливал весь свой гнев и желчь и в заключение запрещал Эдмунду переступать порог его дома.
Можно себе представить, что такая жестокая разлука сразу повергла Эдмунда в отчаяние; в таком подобающем случаю состоянии и застал его Леонгард, когда, как обычно, зашёл к нему под вечер.
— Что толку мне от вашего покровительства, от ваших стараний убрать с моего пути ненавистных соперников? — такими словами встретил Эдмунд золотых дел мастера. — Вашими колдовскими чарами вы на всех нагоняете страх и жуть, вы напугали даже мою ненаглядную Альбертину, вы, только вы виноваты в том, что на моём пути встала непреодолимая преграда. С сердцем, пронзённым кинжалом, бегу я прочь отсюда, бегу в Рим!
— Ну, в таком случае ты поступаешь согласно моему задушевному желанию, — сказал золотых дел мастер. — Вспомни, ещё тогда, когда ты впервые признался мне в своей любви к Альбертине, ещё тогда я сказал, что хоть молодому художнику и не заказано влюбляться, однако сразу же думать о женитьбе, по моему мнению, не следует, потому что тогда он ничего не достигнет. В тот раз я полушутя привёл тебе в пример молодого Штернбальда, но теперь я говорю вполне серьёзно: ежели ты хочешь стать настоящим художником, выкинь из головы всякую мысль о женитьбе. Свободный и радостный отправляйся на родину искусства, проникнись его духом, и только тогда пойдёт тебе на пользу совершенство в технике живописи, которого ты, возможно, достиг бы и здесь.
— Каким глупцом был я, поверяя вам свою любовь! — воскликнул Эдмунд. — Теперь я вижу, что как раз вы, вы, от кого я ждал помощи советом и делом, что как раз вы, говорю я, нарочно действовали мне во вред и с коварным злорадством разбивали мои лучшие надежды.
— Потише, молодой человек, — остановил его Леонгард, — умерьте ваш пыл, будьте сдержаннее в выражениях, памятуя, что вы ещё не дозрели, чтобы проникнуть в мои намерения, но ради вашей безумной любви я готов простить вам нелепый гнев.
— А что касается искусства, — продолжал Эдмунд, — то я не понимаю, почему обручение с Альбертиной может помешать мне отправиться в Рим и там изучать искусство, раз мои средства, как вы сами знаете, позволяют мне это? Я даже думал отправиться в Италию и прожить там целый год, но только уверившись, что Альбертина будет моей, а затем, обогащённый истинным пониманием искусства, вернуться домой и заключить в объятия мою невесту.
— Как, Эдмунд, — воскликнул золотых дел мастер, — это действительно было твоим серьёзным намерением?
— Ну да, — ответил юноша. — Правда, сердце моё пылает любовью к ненаглядной моей Альбертине, но в то же время я всей душой стремлюсь на родину дорогого мне искусства.
— Можете ли вы дать мне честное слово, что, как только Альбертина станет вашей невестой, вы незамедлительно предпримете путешествие в Италию? — спросил золотых дел мастер.
— Ну конечно, — ответил юноша. — Я это твёрдо решил и не изменил бы своего решения, если бы свершилось то, на что сейчас я не смею надеяться.
— Тогда, Эдмунд, не унывай! — весело воскликнул! Леонгард. — При таком серьёзном образе мыслей ты добьёшься своего и завоюешь любимую. Даю тебе слово, не пройдёт и нескольких дней, как Альбертина станет твоей невестой. Положись на меня, я всё улажу.
Глаза Эдмунда сияли радостью и восторгом. Загадочный золотых дел мастер поспешил уйти, оставив юношу погружённым в сладостные надежды и мечты, которые пробудил в его душе.
В уединённом уголке Тиргартена под высоким деревом лежал правитель канцелярии Тусман, уподобясь (тут мы воспользуемся сравнением Селии из шекспировской комедии «Как вам это понравится») упавшему жёлудю или раненому рыцарю, и поверял изменчивому осеннему ветру свою сердечную муку.
— О Боже праведный, — вздыхал он, — ах я несчастный, злополучный правитель канцелярии; чем заслужил я поношение, свалившееся на мою бедную голову? Разве не сказано у Томазиуса, что брак ни в коей мере не вредит мудрости, а я только помыслил о браке и тут же чуть не потерял свой драгоценный рассудок! Почему достойной девице Альбертине Фосвинкель так ненавистна моя особа, при всей своей скромности наделённая многими похвальными добродетелями? Ведь я не политик, которому не следует обзаводиться женой, и уж никак не учёный юрист, которому, согласно учению Клеобула , вменяется в обязанность поучать свою жену розгой, коль скоро она его ослушается, — так чего же красавицу Альбертину пугает брак со мной? О Боже праведный, какая мне выпала тяжёлая доля! Почему я, миролюбивый правитель канцелярии, обречён на открытую распрю с презренными чернокнижниками и злокозненным художником, который дерзкой кистью неумело, неискусно и бесцеремонно размалевал моё нежное лицо, сочтя его за натянутый на подрамник пергамент, под какого-то исступлённого Сальватора Розу ? Что может быть хуже! Все надежды возлагал я на близкого своего друга, на господина Стрециуса , очень сведущего по части химии, знающего, чем помочь в беде, но всё оказалось напрасно! Чем больше умываюсь я той водой, что он мне присоветовал, тем зеленей становлюсь, причём зелень принимает самые различные оттенки и колеры, так что на лице моём весна, лето и осень всё время сменяют друг друга. Ах, эта зелень погубит меня, и, если мне не удастся снова обрести белую зиму, более всего приличествующую моему лицу, я впаду в полное отчаяние, брошусь в мерзкую лягушачью икру и умру зелёной смертью!
Тусман был вполне прав в своих горьких жалобах на судьбу: с зелёной краской на его лице дело действительно обстояло очень печально, ибо это была совсем не обычная масляная краска, а какая-то искусно составленная тинктура, которая так въелась в кожу, что её ничем нельзя было смыть. Днём злополучный правитель канцелярии выходил из дому не иначе как надвинув шляпу на самые глаза и прикрывая лицо носовым платком, и даже в сумерки он бежал галопом, да и то ещё не по людным улицам, а по самым глухим переулкам, отчасти опасаясь насмешек мальчишек, отчасти боясь встретить кого-либо из сослуживцев, потому что сказался больным.
Обычно в ночной тиши мы сильней и болезненней, чем при свете шумного дня, ощущаем поразившую нас беду. Вот потому-то, по мере того как всё больше и больше надвигалась тьма, всё сильней и сильней сгущались чёрные тени в лесу, всё страшней и насмешливей свистел в кустах и деревьях сырой осенний ветер, Тусману, раздумывавшему над своей злой долей, всё ясней становилась безвыходность его положения.
Пагубная мысль прыгнуть в зелёную лягушачью икру и таким путём кончить свою незадачливую жизнь настолько ярко предстала перед умственным взором правителя канцелярии, что он счёл её за веление рока, ослушаться которого нельзя.
— Да, — крикнул он звенящим голосом, вскочив с земли, где лежал. — Да, правитель канцелярии, ты человек конченый! Надеяться больше не на что, добрый Тусман! Никакой Томазиус тебя не спасёт, — умри зелёной смертью. Прощайте, жестокосердая мадемуазель Альбертина Фосвинкель! Вы никогда больше не увидите вашего жениха, которым так обидно пренебрегли! Сию минуту он прыгнет в лягушачью икру!
Как безумный пустился он бегом к близлежащему пруду, который в наступившей темноте казался широкой, густо заросшей дорожкой, и остановился у самого края.
Мысль о близкой смерти, вероятно, подействовала на его рассудок, и он запел визгливым пронзительным голосом английскую песенку, кончающуюся припевом: «Зелёные луга, зелёные луга!» — затем швырнул в воду «Политичное обхождение», «Придворный и государственный справочник», а также гуфеландское «Искусство продления жизни»  и собирался уже с разбега прыгнуть вслед за ними, как вдруг почувствовал, что кто-то крепко обхватил его сзади обеими руками.
Одновременно услышал он хорошо знакомый голос колдуна и золотых дел мастера Леонгарда:
— Тусман, что это вы задумали? Сделайте милость, не будьте ослом, выкиньте дурь из головы!
Правитель канцелярии изо всех сил старался вырваться из объятий золотых дел мастера и, почти потеряв дар речи, невнятно бормотал:
— Господин профессор, я в отчаянии, тут уж не до церемоний, господин профессор; не посетуйте на отчаявшегося в жизни правителя канцелярии, никогда раньше не нарушавшего требований приличия и благопристойности; господин профессор, говорю вам чистосердечно, хоть бы вас черти взяли вместе со всеми вашими колдовскими штучками, вашей грубостью и неучтивостью и вашим «Тусманом» в придачу.
Золотых дел мастер отпустил правителя канцелярии, и тот повалился в высокую мокрую траву.
Полагая, что он лежит на дне пруда, он возопил:
— О хладная смерть, о зелёный луг! Прощайте! Позвольте засвидетельствовать вам моё нижайшее почтение, драгоценная мадемуазель Альбертина Фосвинкель. Прощай, добрый мой коммерции советник! Злополучный жених лежит у лягушек, славящих Создателя в летнюю пору!
— Тусман, Тусман, теперь вы сами видите, что лишились рассудка, да к тому же ещё слабы и беспомощны! Вы хотели послать меня к чёрту, а что, если я и есть чёрт и сейчас сверну вам шею тут же на месте, в пруду, в котором, по вашему предположению, вы лежите?
Тусман охал, стонал, дрожал как в лихорадке.
— Но я вам зла не желаю, — продолжал золотых дел мастер, — я прощаю вас, виня во всём только ваше отчаяние, вставайте и идёмте со мной.
Золотых дел мастер помог бедному Тусману подняться. Тот, совсем уничтоженный, лепетал:
— Я в вашей власти, многоуважаемый господин профессор, делайте что угодно с моим ничтожным ныне утопшим смертным телом, но покорнейше вас прошу, пощадите мою бессмертную душу.
— Не болтайте всякой чепухи, идёмте скорей, — сказал ювелир, взял Тусмана под руку и повёл его прочь. Но на середине дороги, которая пересекает Тиргартен и ведёт к павильонам, он остановился и сказал:
— Слушайте, Тусман, вы совсем мокрый, у вас чёрт знает какой вид, дайте я вам хоть лицо вытру.
С этими словами он вытащил из кармана ослепительно белый платок и выполнил то, что сказал.
Когда сквозь ветви уже засверкали яркие фонари Веберовского павильона, Тусман вдруг в испуге взмолился:
— Ради Бога, многоуважаемый господин профессор, куда вы меня ведёте? Не в город? Не ко мне домой? Туда, где люди? В общество? Боже праведный! Ведь я не могу показаться при свете... моё появление вызовет неприятности... произойдёт скандал...
— Не понимаю, Тусман, чего вы сторонитесь людей, — возразил золотых дел мастер, — не будьте же трусом! Вам необходимо выпить крепкого вина. Пожалуй, стакан горячего пунша, не то вы простудитесь и вас хватит лихорадка. Идёмте со мной!
Правитель канцелярии жалобно стонал, без умолку твердил, что у него зелёное лицо, паскудно размалёванное под Сальватора Розу, но золотых дел мастер не обращал на это ни малейшего внимания и насильно тащил его за собой.
Когда они вошли в освещённую залу, Тусман закрыл лицо носовым платком, так как за длинным столом ещё ужинало несколько человек.
— Что с вами? — шепнул золотых дел мастер на ухо правителю канцелярии. — Что с вами, Тусман, чего ради вы прячете, чего ради прикрываете ваше честное лицо?
— О Господи, — простонал правитель канцелярии, — о Господи, многоуважаемый господин профессор, ведь вы же знаете, что молодой господин художник рассердился и измазал мне всё лицо зелёной краской...
— Вздор! — крикнул золотых дел мастер и, не выпуская из рук правителя канцелярии, подвёл его к большому зеркалу в конце зала, которое осветил свечой, взятой со стола. Тусман невольно взглянул в зеркало и так и ахнул. С его лица не только совершенно сошла противная зелень, оно посвежело и разрумянилось, так что он казался помолодевшим на несколько лет. От избытка восторга правитель канцелярии даже подпрыгнул, а затем начал кисло-сладким голоском:
— Боже праведный, что я вижу, что зрю!.. Глубокоуважаемый, глубочайше уважаемый господин профессор, своим счастьем я, конечно, обязан только вам! Да! Теперь девица Альбертина Фосвинкель, из-за которой я чуть не прыгнул в омут к лягушкам, уж конечно не откажется избрать меня в супруги! Да, бесценный господин профессор, вы уберегли меня от величайшего несчастья! Как только вы соблаговолили утереть лицо моей смиренной особы вашим белоснежным носовым платком, я тут же ощутил всем существом своим некую приятность. О, скажите, ведь вы мой благодетель?
— Не стану отрицать, — ответил ювелир, — не стану отрицать, Тусман, что это я смыл с вашего лица зелёную краску, из чего вы можете заключить, что я совсем не так неприязненно отношусь к вам, как вы, должно быть, предполагали. Только ваша дурацкая болтовня, будто коммерции советник убедил вас, что вы ещё можете жениться на молоденькой девушке, хорошенькой и жизнерадостной, только ваша дурацкая болтовня, говорю я, возмущает меня, и, предупреждаю, раз вы, не успев избавиться от последствий злой шутки, которую сыграли с вами, уже снова помышляете о браке, меня разбирает охота самым решительным образом отбить у вас вкус к нему, что вполне в моих возможностях. Но я этого не сделаю, а лучше посоветую вам успокоиться и потерпеть до двенадцати дня будущего воскресенья, когда вам станет известно дальнейшее. Если же вы осмелитесь повидать Альбертину до этого срока, то по моей воле напляшетесь у неё на глазах до потери сознания, а затем я превращу вас в зелёную-презелёную лягушку и брошу тут, в Тиргартене, в пруд, а то и в Шпрее, где вы будете квакать до конца дней своих! Желаю вам здравствовать! Я спешу в город, где у меня ещё много дел. Вам за мной не угнаться. Желаю здравствовать!
Золотых дел мастер был прав, говоря, что за ним не так-то легко угнаться, — он шагнул за дверь и сразу, словно на нём были знаменитые семимильные сапоги Шлемиля , исчез из глаз поражённого правителя канцелярии.
Поэтому и не удивительно, что уже через минуту он внезапно, как призрак, предстал перед коммерции советником и не очень ласковым голосом пожелал ему доброго вечера.
Коммерции советник до смерти перепугался, однако взял себя в руки и резко спросил золотых дел мастера, что ему тут надобно так поздно ночью, лучше бы он убирался вон и не приставал со своими дурацкими фокусами, которыми, может быть, опять собирается его морочить.
— Ишь ты, какие нынче люди пошли, особливо если это коммерции советники, — очень спокойно ответил золотых дел мастер. — Как раз тех, кто желает им добра, кто от всего сердца открывает им объятия, как раз тех они гонят вон. Вы, любезный коммерции советник, бедный, несчастный, достойный всяческого сожаления человек; я пришёл, нет, прибежал сюда тёмной ночью, чтобы посоветовать вам, как, если это ещё не поздно, отвести смертельный удар, готовый вот-вот поразить вас, а вы...
— О Господи! — воскликнул коммерции советник вне себя от страха. — О Господи! Уж конечно кто-нибудь опять объявил себя банкротом в Гамбурге, Бремене или Лондоне, что грозит мне полным разорением; о я несчастный, пострадавший коммерции советник... только этого ещё не хватало...
— Нет, — оборвал золотых дел мастер фосвинкелевское оханье, — нет, речь идёт о другом. Итак, вы решительно отказываетесь выдать Альбертину за молодого Эдмунда Лезена?
— Глупые шутки шутить изволите! — огрызнулся коммерции советник. — Чтобы я отдал дочь за этого жалкого маляра!
— Однако он очень неплохо написал вас и Альбертину, — заметил золотых дел мастер.
— Вот это недурно придумано, купить мою дочь за две цветные картинки. Я вернул ему оба портрета.
— Если вы откажете Эдмунду, он отомстит, — не унимался Леонгард.
— Хотел бы я знать, — возразил коммерции советник, — какую месть замышляет этот жалкий щенок против коммерции советника Мельхиора Фосвинкеля.
— Сию минуту удовлетворю ваше любопытство, мой неустрашимый господин коммерции советник, — ответил золотых дел мастер. — В данную минуту Эдмунд как раз занят тем, что приводит в подобающий вид вашу любезную физиономию. Весёлое улыбающееся лицо он превратит в хмурое и мрачное, со сдвинутыми бровями, уныло глядящими глазами, горько опущенными углами рта. Он подчеркнёт морщины на лбу и щеках, не преминет при помощи соответствующей краски обозначить седину, которую скрывала пудра. Радостную новость о лотерейном выигрыше он заменит в письме, полученном вами вчера, в высшей степени огорчительным известием о банкротстве банкирского дома «Кэмпбелл и К°» в Лондоне, а на конверте выведет: «Неудавшемуся господину муниципальному советнику», — ведь ему известно, что вы полгода тому назад домогались пройти в муниципальные советники; из разорванного жилетного кармана будут вываливаться дукаты, талеры и ассигнации, символизируя убыток, который вы потерпели. В таком виде портрет будет вывешен у торговца картинами, что около здания банка на Егерштрассе.
— Проклятый негодяй! Это ему не удастся! — завопил коммерции советник. — Я обращусь к полиции, к правосудию!
— Достаточно, чтобы за четверть часа эту картину посмотрели пятьдесят человек, — спокойно сказал золотых дел мастер, — и весть о ней разнесётся по всему городу, да ещё со всякими добавлениями, на которые не поскупятся досужие остряки. Все те глупости, все нелепости, что рассказывались и сейчас ещё рассказываются о вас, будут расцвечены новыми яркими красками, и, кого бы вы ни повстречали, всякий расхохочется вам в лицо, а что хуже всего, непрестанные разговоры об ущербе, нанесённом вам банкротством Кэмпбелла, подорвут ваш кредит.
— О Господи! — возопил коммерции советник. — О Господи! Злодей, он должен отдать мне портрет, отдать завтра же, с самого утра.
— Ну а если он даже это сделает, в чём я очень сомневаюсь, разве это вам поможет? — сказал ювелир. — Он выгравирует на меди вашу драгоценную особу в том виде, как я вам только что изложил, сделает сотни оттисков, сам раскрасит их con amore  и разошлёт по всему свету: в Гамбург, Бремен, Любек, Штеттин, даже в Лондон...
— Довольно, довольно, — прервал Леонгарда коммерции советник. — Ступайте к этому злодею, предложите ему пятьдесят, нет... сто талеров, и пусть он откажется от затеи с моим портретом...
— Ха-ха-ха! — расхохотался золотых дел мастер. — Вы забываете, что Лезен в деньгах не нуждается: у него богатые родители, он внучатый племянник мадемуазель Лезен, проживающей на Брейтштрассе, а она уже давно отказала ему всё своё состояние, а это не менее восьмидесяти тысяч талеров чистоганом.
— Что, что вы говорите! — пролепетал коммерции советник, побледнев от неожиданности. — Восемьдесят тысяч... Послушайте, господин Леонгард, мне сдаётся, что моя дочурка по уши влюбилась в молодого Лезена, а я человек добрый... мягкосердечный отец... я не могу... не могу устоять против просьб... да и молодой человек мне нравится. Он замечательный художник... А что до искусства, так я, знаете, без памяти люблю живопись... У милого, доброго Лезена столько качеств... восемьдесят тысяч... Так вот, знаете что, Леонгард, по доброте, исключительно по доброте сердца отдаю я этому милому юноше свою дочь!
— Гм, — хмыкнул золотых дел мастер. — Однако я должен рассказать вам нечто весьма любопытное. Я только что из Тиргартена. У самого пруда я наткнулся на вашего старого друга и школьного товарища, правителя канцелярии Тусмана, который, после того как Альбертина его отвергла, впал в безумное отчаяние и уже собирался прыгнуть в воду. С большим трудом удалось мне удержать его от осуществления этого ужасного замысла, убедив, что вы, добрый друг мой, коммерции советник, без сомнения, сдержите данное вами слово и отеческими увещеваниями убедите Альбертину не отказывать ему в своей руке. Если этого не случится, если вы отдадите руку Альбертины молодому Лезену, можете не сомневаться, что ваш дорогой правитель утопится в пруду. Подумайте, какие толки вызовет ужасное самоубийство такого почтенного человека! Всякий назовёт вас, только вас, убийцей Тусмана и при встрече с вами с презрением отвернётся. Никто уже не пригласит вас к обеду, а если вы пойдёте в кофейню, чтобы узнать, что нового на свете, вас вытолкают за дверь, спустят с лестницы! Мало того: вашего друга очень ценит его начальство, слава о нём как о дельном чиновнике проникла во все канцелярии. И если вы доведёте несчастного Тусмана до самоубийства вашими колебаниями, непостоянством и фальшью, то уж, поверьте мне, ни один тайный советник посольства, ни один тайный обер-финанцдиректор не откроет вам двери своего дома, а уж о настоящих тайных советниках и говорить нечего. Ни одно ведомство, до которого у вас будет нужда, не займётся вашими делами. Заурядные коммерции советники будут поносить вас, экспедиторы преследовать смертоносным оружием, а канцелярские рассыльные при встрече с вами глубже надвинут шляпу. Вы лишитесь чина коммерции советника, на вас посыплются удар за ударом, вы утратите кредит, потеряете состояние, дела пойдут всё хуже и хуже, вас ждут общее презрение, нищета и беды...
— Замолчите! — крикнул коммерции советник. — Не истязайте меня! Кто бы мог думать, что правитель, в его лета, окажется таким влюбчивым павианом! Однако вы правы. Будь что будет, но я обязан сдержать данное правителю слово, не то мне грозит полное разорение. Да, решено. Правитель канцелярии получит в жёны Альбертину.
— Вы забыли о сватовстве барона Дюммерля, — сказал золотых дел мастер. — Вы забыли ужасное проклятие старого Манассии! В нём, в случае отказа его племяннику, вы наживёте опасного врага. Манассия будет пакостить вам во всех ваших начинаниях. Он ни перед чем не постоит, только бы подорвать ваш кредит, он воспользуется всяким удобным случаем, чтобы повредить вам, не успокоится, пока не доведёт вас до позора и поношения, пока Далес, которого он своим проклятием навязал вам на шею, не посетит ваш дом. Короче говоря, кому бы из трёх искателей вы ни отдали Альбертину, всё равно вы неминуемо попадёте в беду, вот потому-то я и назвал вас давеча бедным, заслуживающим всяческого сожаления человеком.
Коммерции советник как безумный заметался по комнате, всё время повторяя:
— Я пропал, я несчастный человек, я разорившийся дотла коммерции советник. Не было печали, так вот, нате же, теперь с дочкой никак не соображу. Чёрт бы их всех побрал: и Лезена, и барона, да и моего милого правителя в придачу.
— Ну-ну, есть ещё средство выручить вас из всех затруднений, — заговорил золотых дел мастер.
— Какое же? — спросил коммерции советник, сразу остановившись и тупо глядя на Леонгарда. — Какое? Я на всё согласен.
— Видели вы на сцене «Венецианского купца»? — спросил золотых дел мастер.
— Это та пьеса, где господин Девриент  играет кровожадного еврея по имени Шейлок, которого потянуло на свежее купеческое мясо, — ответил коммерции советник. — Ну, конечно видел. Шутки сейчас неуместны...
— Если вы знаете «Венецианского купца», — продолжал золотых дел мастер, — то, вероятно, помните, что там есть некая богатая девица по имени Порция, отец которой завещал её в жёны тому, кто выиграет её в своеобразной лотерее: женихи должны по собственному выбору открыть один из предложенных им трёх ларцов. Порция станет женою того, у кого в ларце окажется её портрет. Вот и вы, коммерции советник, поступите так же, пусть воля живого отца уподобится воле покойного. Скажите трём искателям Альбертининой руки, что вы полагаетесь на случай, ибо вам все трое равно по вкусу. Женихам будут предложены на выбор три ларчика, и Альбертина станет невестой того, кому достанется её портрет.
— Что за необычное предложение! — воскликнул коммерции советник. — Как вы полагаете, уважаемый господин Леонгард, если я на него соглашусь, это мне хоть в какой-то мере поможет? Не навлеку ли я на свою голову гнев и ненависть тех, кто не угадает, где портрет, и, следственно, уйдёт ни с чем?
— Погодите, — остановил его золотых дел мастер, — вот тут-то как раз и есть самое важное. Видите ли, я даю вам торжественное обещание так устроить дело с ларчиками, что всё придёт к мирному и благополучному концу. Оба неугадавшие жениха найдут в своих ларчиках не просто обидный отказ, как принцы Марокканский и Арагонский , а некий предмет, который вполне их удовлетворит, так что они позабудут думать о браке с Альбертиной, а вас почтут творцом такого счастья, которое им и не снилось.
— Ах, если бы это было возможно! — воскликнул коммерции советник.
— Не только возможно, но, как я говорю, так оно и будет, обязательно так и будет, твёрдо вам обещаю.
Теперь коммерции советник уже без колебаний согласился на предложение золотых дел мастера, и оба единодушно назначили выбор невесты на следующее воскресенье в обед.
Три нужных ларчика обещал доставить золотых дел мастер.

ГЛАВА   ШЕСТАЯ,
в которой рассказывается о том,
как происходил выбор невесты,
и заканчивается всё повествование

Можно себе представить, что Альбертина впала в полное отчаяние, когда коммерции советник поведал ей о злосчастной лотерее, выигрышем в которой будет её рука, когда, несмотря на все её просьбы, все мольбы и безутешные слёзы, отец не отказался от раз принятого решения. К тому же её поражали равнодушие и бездеятельность Лезена, не свойственные истинно влюблённым: ведь он ничего не предпринимал, не делал никаких попыток тайно с ней повидаться или хотя бы передать любовную записку. В субботу, накануне рокового воскресенья, когда должна была решиться её судьба, Альбертина сидела в сумерках у себя в спальне, поглощённая мыслями о грозящей ей беде. Вдруг ей подумалось, что, пожалуй, лучше убежать из родительского дома, чем ждать худшего и быть выданной замуж за старого педанта правителя канцелярии или, что того горше, за противного барона Беньямина. Но тут ей вдруг вспомнился таинственный золотых дел мастер и чудеса, с помощью которых он не подпустил к ней навязчивого барона Дюммерля. Она была твёрдо убеждена, что Леонгард действовал в интересах Лезена, и это зародило в её сердце надежду, что именно от золотых дел мастера она может ожидать помощи в трудную минуту. Она почувствовала сильное желание поговорить с ним и в душе была уверена, что ничуть не испугается, если он, подобно призраку, вдруг предстанет пред ней.
И Альбертина действительно ничуть не испугалась, когда то, что она принимала за печку, оказалось вовсе не печкой, а золотых дел мастером Леонгардом, который приблизился к ней и ласковым звучным голосом сказал:
— Позабудь, дитя моё, печаль и сердечную тоску. Знай, я покровительствую Эдмунду Лезену, которого ты любишь или, во всяком случае, думаешь, что любишь, и помогаю ему силой своей власти. Знай также, что мысль о лотерее внушил твоему отцу я, что я приготовил ларчики, которым вверена твоя судьба, стало быть, теперь тебе ясно, что твой портрет найдёт Эдмунд, и никто другой.
Альбертина не помнила себя от восторга, а золотых дел мастер продолжал:
— Добиться твоего брака с Эдмундом я мог бы и иным путём, но мне хотелось в то же время удовлетворить и обоих других искателей твоей руки — правителя канцелярии Тусмана и барона Дюммерля. Это тоже в моей власти, и ни тебе, ни твоему отцу не придётся опасаться нападок отвергнутых претендентов.
Альбертина рассыпалась в благодарностях. Она готова была упасть к ногам старого Леонгарда, она прижимала к сердцу его руку, уверяла, что в его присутствии не ощущает ни малейшего страха, хоть он и прибегает к колдовским чарам, и даже его сегодняшнее таинственное появление у неё в спальне не испугало её, и в заключение она задала ему наивный вопрос, кто он, собственно, такой и что о нём думать.
— Видишь ли, дитя моё, — с улыбкой повёл речь золотых дел мастер, — я очень затрудняюсь сказать, кто я, собственно, такой. Со мной дело обстоит так же, как со многими людьми, которые гораздо лучше знают, за кого их принимают, чем кто они на самом деле. Ну так вот, дитя моё, многие считают меня не кем иным, как золотых дел мастером Леонгардом Турнхейзером, который в тысяча пятьсот восьмидесятых годах пользовался большим почётом при дворе курфюрста Иоганна Георга, а когда завистники и злодеи стали искать его погибели, исчез неизвестно как и куда. Так вот, ты, конечно, понимаешь, что эти люди, которых принято называть романтиками и фантазёрами, выдавая меня за Турнхейзера, а значит, за привидение, подвергают меня большим неприятностям со стороны людей положительных и просвещённых, которым как честным бюргерам и дельцам плевать на романтику и поэзию. Даже здравомыслящие литературные критики ополчаются на меня и преследуют не хуже докторов и учёных мужей времён Иоганна Георга, изо всех сил стараясь отравить и испортить мне то скромное существование, на которое я притязаю. Ах, дитя моё, хоть я и пекусь о вас с Лезеном и в трудную минуту всегда появляюсь, как настоящий deus ex machina , всё же я замечаю, что многие единомышленники вышеупомянутых литературных критиков не потерпят, чтобы я фигурировал в этой истории: ведь они никак не могут поверить в подлинность моего существования! Чтобы хоть несколько упрочить своё положение, я никогда не признаюсь открыто, что я швейцарец Леонгард Турнхейзер, золотых дел мастер, живший в шестнадцатом столетии. Таким образом, я даю этим людям возможность считать меня искусным фокусником и искать объяснения тем чудесам, которые происходят у них на глазах, в Виглебовой «Натуральной магии»  или где им угодно. Правда, в данное время я замышляю ещё один фокус, который недоступен ни Филидору , ни Филадельфию , ни Калиостро  и совершенно не поддаётся объяснению, а посему навсегда останется камнем преткновения для этих людей; и всё же я не могу от него отказаться, потому что он совершенно необходим для завершения берлинского приключения, в котором дело идёт о выборе невесты тремя знакомыми нам лицами, сватающимися к хорошенькой Альбертине Фосвинкель... Итак, не падай духом, дитя моё, встань завтра пораньше; надень то платье, которое ты предпочитаешь всем другим, потому что оно тебе особенно к лицу, заплети и уложи покрасивей косы и спокойно и терпеливо ожидай того, что случится.
С этими словами золотых дел мастер исчез так же, как появился.
В воскресенье в назначенный час, то есть ровно в одиннадцать, явились старый Манассия со своим преисполненным надежды племянником, правитель канцелярии Тусман и Эдмунд Лезен с золотых дел мастером. Женихи, не исключая и барона Беньямина, были поражены, когда вошла Альбертина, потому что дотоле ни разу не видели её такой красивой и привлекательной. Те девицы и дамы, которые любят со вкусом сшитые платья и изящные украшения (а во всём Берлине вряд ли сыщется такая, которая этого не любит), могут мне поверить, что платье на Альбертине, отделанное с особой элегантностью, было как раз нужной длины и не скрывало очаровательных ножек в белых туфельках, что короткие рукава и косынка на груди были из дорогого кружева, что между рукавом и белой лайковой перчаткой, натянутой чуть повыше локтя, была видна красивейшая рука, что её тёмные косы украшал только изящный золотой гребень с драгоценными камнями и для подвенечного наряда ей не хватало лишь миртового венка. Но, надо полагать, Альбертина казалась гораздо очаровательнее, чем обычно, потому что её глаза сияли любовью и надеждой, а щёки разрумянились от волнения.
Коммерции советник в припадке гостеприимства приказал приготовить лёгкий завтрак. Старый Манассия злобно косился на накрытый стол, а когда коммерции советник пригласил его откушать, на его лице можно было прочитать ответ Шейлока : «Да, чтобы нанюхаться свинины, вкусить от той домовины, куда ваш пророк из Назарета загнал беса. Я согласен вести с вами дела, торговать, продавать, покупать, рассуждать и всё такое прочее. Но ни есть, ни пить, ни молиться с вами не согласен».
Барон Беньямин был не столь совестлив: он скушал гораздо больше бифштексов, чем это приличествует, и, по своему обыкновению, наболтал много пошлостей.
Коммерции советник изменил в этот роковой час своим привычкам: он не только щедро потчевал мадерой и портвейном, но даже не утаил имевшуюся у него в запасе столетнюю малагу, а по окончании завтрака, дабы оповестить женихов о своём решении относительно дочери, произнёс весьма вразумительную речь, чего никто от него не ожидал. Женихам предлагалось зарубить себе на носу, что Альбертина достанется только тому, кто выберет ларчик с её портретом.
Ровно в двенадцать вместе с последним ударом часов распахнулись двери в зал, посреди которого стоял накрытый роскошным ковром стол, а на нём три небольших ларчика.
Один был светлого золота с венком из блестящих дукатов на крышке и со следующей надписью внутри венка:
«Избрав меня, ты счастье обретёшь по вкусу своему».
Второй ларчик — серебряный — был очень тонкой работы. На крышке, окружённые письменами чужеземных алфавитов, стояли слова:
«Избрав меня, получишь то, на что надеяться не смел».
На третьем ларчике, искусно вырезанном из слоновой кости, стояло:
«Избрав меня, осуществишь свои блаженные мечты».
Альбертина села в кресло позади стола, рядом с ней стал коммерции советник; Манассия и золотых дел мастер отошли в дальний угол комнаты.
Когда правитель канцелярии Тусман вытянул жребий, согласно которому ему надлежало первому выбирать ларчик, Беньямин и Лезен удалились в соседнюю комнату.
В раздумье остановился Тусман у стола, тщательно осмотрел ларчики, перечитал несколько раз надписи. Но вскоре он почувствовал, что его неудержимо влекут искусно переплетающиеся письмена на серебряном ларчике.
— Боже праведный, — вдохновённо воскликнул он, — какие чудесные письмена, как приятно переплетаются арабский и латинский шрифты! А надпись! «Избрав меня, получишь то, на что надеяться не смел». Разве я смел надеяться, что мадемуазель Альбертина Фосвинкель осчастливит меня, отдав мне свою бесценную ручку? Разве не впал я в полное отчаяние? Ведь я же облюбовал пруд... Да, тут я обрету утешение, тут обрету счастье!.. Коммерции советник!.. Мадемуазель Альбертина! Я выбираю серебряный ларчик!
Альбертина встала и подала Тусману ключик, которым он немедля открыл ларчик. Но как же он опешил, когда увидел там не Альбертинин портрет, а маленькую, переплетённую в пергамент книжицу и, перелистав, обнаружил в ней только чистые страницы. Тут же лежала следующая записка:

                        Путь ошибочный забыт.
                        К счастью ход тебе открыт.
                        Дар, который здесь лежит,
                        Ignorantiam  просветит,
                        В Sapientiam  превратит.

— Боже праведный, вместо портрета книга, нет, не книга, а листы бумаги в переплёте, — пробормотал он. — Ох, правитель канцелярии, правитель канцелярии, ты побеждён, ты конченый человек, прочь, прочь отсюда, в лягушачий пруд!
Тусман хотел уже уйти, но золотых дел мастер заступил ему дорогу и сказал:
— Тусман, вы неразумны, сокровище, обретённое вами, для вас дороже всего! Стишки должны были вразумить вас. Сделайте мне одолжение, суньте книжку, найденную в ларчике, к себе в карман.
Тусман сделал, как ему было сказано.
— Ну а теперь подумайте, какую книгу хотели бы вы сейчас иметь при себе, — продолжал Леонгард.
— О Господи, Господи, по непростительному безбожному легкомыслию я утопил в лягушачьем пруду «Краткое руководство политичного обхождения» Томазиуса! — признался смущённый Тусман.
— Опустите руку в карман, вытащите оттуда книгу, — приказал золотых дел мастер.
Тусман сделал, как ему было велено, и что же — там оказалось не что иное, как «Руководство» Томазиуса.
— Господи Боже мой! — воскликнул правитель канцелярии вне себя от радости. — Да что же это такое! Мой милый Томазиус спасён от злобной мести мерзких лягушек, которых даже ему не научить галантному обхождению!
— Тише, тише! — прервал его золотых дел мастер. — Суньте книгу обратно в карман.
Тусман послушался.
— А теперь вспомните какую-нибудь редкую книгу, за которой вы, может быть, долго напрасно гонялись и не могли достать ни в одной библиотеке.
— О Господи, — меланхолично протянул правитель канцелярии, — задумав для собственного развлечения посетить оперу, я хотел сперва несколько освоиться с благородным музыкальным искусством и постарался приобрести, пока что безрезультатно, небольшую книжку, в аллегорической форме полностью излагающую искусство композиции и музыкального исполнения. Я имею в виду сочинение Иоганна Бера  «Музыкальная война, или Описание генерального сражения между двумя героинями — Композицией и Гармонией, как они объявили друг другу войну, как сражались и после кровавой битвы опять примирились».
— Суньте руку в карман, — приказал Леонгард, и правитель канцелярии громко вскрикнул от восторга, когда открыл книжку, оказавшуюся «Музыкальной войной» Иоганна Бера.
— Видите, при помощи книги, найденной в ларчике, — сказал золотых дел мастер, — вы приобрели самую богатую и полную библиотеку, подобной которой ни у кого нет, да к тому же вы можете постоянно носить её при себе. Ведь всякий раз, как вы вытащите из кармана эту чудесную книжку, она окажется именно тем сочинением, какое в данную минуту вы хотели бы прочитать.
Не взглянув ни на Альбертину, ни на своего друга, правитель канцелярии отбежал от стола, сел в кресло, стоявшее в углу, сунул книгу в карман, снова вытащил, и по его засиявшим восторгом глазам было ясно, что обещание золотых дел мастера осуществилось.
Теперь наступил черед барона Беньямина. Он вошёл в комнату со свойственной ему неуклюжей развязностью, шагнул к столу, осмотрел сквозь лорнет ларчики и, бормоча себе под нос, прочитал надписи. Но вскоре непреодолимый естественный инстинкт приковал его взгляд к золотому ларчику, с блестящими дукатами на крышке. «Избрав меня, ты счастье обретёшь по вкусу своему».
— Да, дукаты, разумеется, мне по вкусу; и Альбертина тоже мне по вкусу, чего дольше раздумывать и выбирать! — сказал барон Дюммерль, взял золотой ларчик, получил из рук Альбертины ключик и нашёл в ларчике аккуратный английский напильник! Там же лежала записка со стишком:

                       Ты нашёл, ни дать ни взять,
                       То, о чём лишь мог мечтать.
                       И торговля, ни на пядь
                       Не повёртывая вспять,
                       Будет вечно процветать.

— При чём тут напильник! — крикнул он в сердцах. — Разве напильник портрет? Разве напильник Альбертинин портрет? Я возьму ларчик и преподнесу его Альбертине в качестве свадебного подарка. Идёмте, моя красавица... — И с этими словами он направился к Альбертине, но золотых дел мастер схватил его за плечи и сказал:
— Стойте, сударь, это уж против уговора. Вы должны удовлетвориться напильником — и, несомненно, будете вполне удовлетворены, как только узнаете, какое сокровище, какое бесценное сокровище вы приобрели, впрочем, вы должны были бы сами догадаться, прочтя стишок. Есть у вас в кармане красивый дукат с гуртиком?
— Ну, есть, так что с того? — проворчал Беньямин.
— Достаньте дукат и отпилите гуртик, — сказал золотых дел мастер.
Беньямин выполнил приказание с ловкостью, свидетельствующей о долгой практике. И что же? Дукат нисколько не уменьшился, а гуртик стал только лучше, то же повторилось и со вторым и с третьим дукатом: чем больше отпиливал Беньямин, тем лучше становились дукаты.
До этой минуты Манассия спокойно наблюдал за всем происходившим, но вдруг глаза его загорелись безумным огнём и он подскочил к племяннику, вопя истошным голосом:
— Боже отцов моих... что же это такое... отдай напильник... отдай напильник... он волшебный, за него я больше трёхсот лет тому назад продал дьяволу душу. Боже отцов моих... отдай напильник!
С этими словами он хотел вырвать напильник из рук племянника, но тот оттолкнул дядю и закричал:
— Поди прочь, дурак, я, а не ты нашёл напильник!
Манассия яростно набросился на него.
— Змея... червивый плод от корня моего, отдай напильник!.. Чтоб тебя черти взяли, проклятый вор!
Изрыгая поток ругательств на еврейском языке, скрежеща зубами, с пеной на губах Манассия вцепился в племянника, изо всех сил стараясь вырвать напильник. Но Беньямин защищал своё сокровище, как львица детёнышей, и в конце концов силы Манассии иссякли. Тогда племянник крепко обхватил любимого дядюшку, так что у того затрещали кости, и вышвырнул его за дверь, а сам стрелой примчался обратно, поставил небольшой столик в угол комнаты, противоположный тому, где сидел правитель канцелярии, и, не теряя ни минуты, принялся пилить.
— Теперь мы навсегда избавились от этого ужасного человека, от старого Манассии, — сказал золотых дел мастер. — Говорят, что он второй Агасфер и с тысяча пятьсот семьдесят второго года бродит по свету. Тогда его знали под именем еврея Липпольда, чеканщика монет, которого предали казни как колдуна и чернокнижника. Но дьявол спас его от смерти, получив за это его бессмертную душу. Хоть он и меняет своё обличье, здесь, в Берлине, его признали многие сведущие в таких делах люди. Отсюда и пошла легенда, что в наше время по свету бродит не один, а великое множество Липпольдов. Ну, поскольку я в магии тоже кое-что смыслю, мне и удалось выжить его отсюда!
Я бы очень утомил тебя, любезный читатель, если бы стал подробно рассказывать о том, что ты, само собой разумеется, уже давно знаешь, то есть о том, что Лезену достался ларчик слоновой кости с надписью: «Избрав меня, осуществишь свои блаженные мечты» — и он нашёл в нём миниатюру с очень похожим портретом Альбертины, а также стишок:

                       Ты обрёл бесценный клад,
                       Отыскав любимой взгляд.
                       Прошлых дней былой уклад
                       Не воротится назад.
                       Поцелуи возместят
                       Снов бесплодных длинный ряд.

Затем Эдмунд, следуя по стопам Бассанио , выполнил совет, данный в заключительных строчках стишка, прижал залившуюся ярким румянцем невесту к сердцу и поцеловал её, а коммерции советник был доволен и счастлив, что наконец благополучно завершилось столь богатое перипетиями сватовство.
Барон Беньямин усердно работал напильником, а Тусман не менее усердно читал. Оба не замечали того, что творится вокруг, пока коммерции советник не заявил во всеуслышание, что Эдмунду достался ларчик, где лежал Альбертинин портрет, а следовательно, ему же досталась и невеста. Правитель канцелярии, казалось, был вне себя от радости: он потирал руки, подпрыгивал и хихикал, что обычно служило у него проявлением удовольствия. Барон Дюммерль, казалось, совсем больше не интересовался Альбертиной; зато он крепко обнял коммерции советника, назвал его истинным джентльменом, сверх всякой меры осчастливившим его подарком напильника, и уверил, что тот может рассчитывать на его поддержку во всех делах. Затем он быстро удалился.
Точно так же и Тусман со слезами сердечного умиления на глазах поблагодарил коммерции советника за то, что тот преподнёс ему редчайшую книгу из своей библиотеки и тем осчастливил его по гроб жизни; затем, рассыпавшись в галантных комплиментах, попрощался с Альбертиной, Эдмундом и золотых дел мастером и вслед за бароном поспешил покинуть дом коммерции советника.
Отныне барон Бенчик больше не надоедал литературному миру эстетическими недоносками, как это бывало допрежь, и предпочитал проводить время, отпиливая себе всё новые дукаты. А Тусман не утруждал больше библиотекарей, которым раньше приходилось то и дело доставать ему старые, давно забытые книги.
В доме коммерции советника радость и восторг первых дней вскоре сменились сердечной печалью. Золотых дел мастер настоятельно убеждал Эдмунда не изменять искусству и своему обещанию, сдержать данное слово и отправиться в Италию.
Хоть разлука с любимой была очень мучительна, всё же Эдмунда непреодолимо влекло совершить паломничество на родину искусства, а Альбертина, проливая горючие слёзы, в то же время представляла себе, какой интерес возбудят в обществе письма из Италии, которые она время от времени будет доставать из своей рабочей корзиночки.

Эдмунд уже больше года живёт в Риме; и говорят, будто они с Альбертиной пишут друг другу всё более редкие и всё менее пылкие письма. Как знать, возможно даже, что брак их расстроится. В девицах Альбертина, конечно, не засидится: для этого она слишком хороша и слишком богата. Кроме того, идёт слух, будто докладчик по судебным делам Глоксин, видный молодой человек с осиной талией, стянутой в рюмочку, в двойном жилете и в галстуке, повязанном на английский манер, часто провожает в Тиргартен Альбертину Фосвинкель, с которой в течение зимы танцевал на всех балах, и будто коммерции советник с видом счастливого папаши семенит за этой парочкой. Кроме того, докладчик Глоксин уже сдал второй экзамен при суде, и сдал отлично, что признали сами экзаменаторы, которые с самого утра изрядно его мучили или, как говорится, пробовали на зубок, а это бывает очень больно, особенно если зуб с дуплом. Этот-то экзамен и наводит на мысль, что докладчик по делам лелеет мечту о браке, ибо он проявил особую осведомлённость по части рискованных афёр.
Возможно, что Альбертина выйдет за учтивого докладчика по судебным делам, когда он получит хорошую должность... Ну, что же, поживём, увидим.